подумать. Наверное, в речке утопит. Или нет, еще лучше: сожжет заживо. Как тебе такое?

Абида побледнела, но лишь пожала плечами.

– Ну и ладно, подумаешь, пир. Когда мы поженимся, он уже ничего сделать не сможет. Кому вообще нужен этот унылый старикашка?

Тут Джамиль не выдержал и влепил ей пощечину. Ладонь тут же обожгло болью, но это его не остановило. Второй рукой он схватил дочь за волосы и приложил лицом к стене.

Крик Абиды стал усладой для его ушей, но только на краткий миг.

В ту ночь Фарида долго-долго плакала, пока не забылась изможденным сном. А Джамилю не спалось. Ему казалось, что он больше никогда не сможет уснуть. Он долго смотрел на тот кусочек стены, в который ткнул Абиду. Потом закрыл лицо рукой и в подступившем мраке стал ждать, когда же предательские рыдания наконец отступят.

Абида

Голова у нее болела, но, как ни странно, на лице совсем не осталось отметин. Можно было подумать, что отец где-то обучился бить, не оставляя следов. Иногда он в приступе гнева тряс мать за плечи, но детей не трогал, так что пощечина стала для Абиды огромным потрясением. А потом отец ткнул ее лицом в стену. Она тут же расплакалась (больше от неожиданности, чем от боли) и убежала в свою комнату, если ее вообще можно было так назвать. Там стоял запах влажной земли и нестираной одежды, запах болезни и неблагополучия. Абида уже сбилась со счета, сколько раз ее братья и сестры лежали тут с малярией, а ей приходилось помогать матери и выхаживать их днями напролет. Ей часто казалось, что она рождена для рабского труда, лишенного всякой награды. Абиде не хватало духу признаться себе, но порой она мечтала о том, чтобы вся ее родня умерла, а она обрела свободу.

Абида скользнула взглядом по спящим братьям и сестрам, по их ангельским личикам. А она-то… неужто она и впрямь зло во плоти? Правильно ли поступил отец, избив ее? Эти вопросы не давали покоя, настойчиво крутились в сознании, пока она не поднялась с чарпая. Голова тут же закружилась, ее насквозь прошила боль, но потом зрение прояснилось. Обхватив руками живот, Абида направилась к стене, подальше от порога. Мама оставила ей миску, полную индийских фиников, и Абида схватила один и жадно запихала в рот.

И боль, и семья – все это уже не важно. Решение принято, к добру или к худу. Сегодня она вернулась домой с единственной целью: попрощаться. Забившись в самый дальний угол комнаты, Абида тайком достала мобильный телефон, припрятанный под тканью нижней рубашки.

– Это на самый крайний случай, Абида, – предупредил Калим накануне, протягивая ей мобильник. – Следи, чтобы его никто не увидел, а то начнутся подозрения.

Как же трудно ей было сдержать радость! Смех так и рвался наружу. Даже когда ее избивал отец, она боялась, что не совладает с собой и рассмеется.

Они с Калимом решили бежать. Ей даже не верилось. «Абида, какая же ты глупышка», – думала она, пока читала по памяти аят[24] и тихонько выдувала струйку воздуха, чтобы защититься от зла. План у них получился безумный и непростой, но всяко лучше, чем действовать вообще без плана. Абиде вспомнились бессонные ночи, когда она колотила по своему животу, иногда даже лежа на полу, а не на кровати, и проклинала свое дитя, и сердце у нее сжалось. Несколько раз она даже пыталась выдавить из себя плод, как ее подруга Сафия несколько недель назад. Вот только ребенок Сафии уже сформировался и готов был покинуть материнское лоно, а ее малыш еще рос и крепко держался внутри, точно приклеенный. И теперь именно он должен был стать ее спасением. Калиму не хватило смелости открыть правду родителям, но он пообещал увезти ее подальше от дома и жениться на ней.

– Нельзя медлить. Живот уже заметен. С родителями потом все уладим, – сказал он ей. – Когда они узнают, что у них вот-вот внучок родится, точно растают, уж поверь мне.

Внучок? Калим искренне верил, что родится мальчик, но Абиду это раздражало. А почему не девочка? Однако она понимала, что не вправе его упрекать, ведь сама еще недавно пыталась всеми способами избавиться от ребенка.

«Спокойно», – сказала она себе, выглядывая из-за занавески. Заря еще не занялась, так что дом тонул во мраке. Единственным источником света была старая масляная лампа в дальнем углу. Абида на цыпочках вышла в соседнюю комнату и с тяжело колотящимся сердцем прокралась мимо родительской кровати. Ее отец и в лучшие времена спал очень чутко, а после сегодняшних событий и подавно. Но ей хотелось напоследок взглянуть на родителей. От посулов Калима веяло оптимизмом – он обещал, что они тайно поженятся, а потом, когда ребенок уже родится, торжественно вернутся в деревню, – но Абида сильно в этом сомневалась. Она привыкла быть реалисткой. И понимала: нужно развеять подозрения старейшин, и потому в ближайшие месяцы, а то и годы возвращаться в деревню нельзя. Смыть с себя клеймо беглеца будет совсем не просто, особенно здесь.

Она посмотрела на спящих родителей, и к горлу вдруг подкатили слезы. Когда они встретятся снова? Когда она опять увидит лицо отца, глубокие морщины между бровей – отметины, оставленные вечной тревогой за семью, неизгладимые линии, которые Абида так любила. Лицо матери было окутано мраком, но даже при свете девушка его не увидела бы: как все благочестивые жены, Фарида спала с покрытой головой и чаще всего закрывала и лицо тоже. Пару раз младшие дети даже принимали ее за труп и поднимали крик.

Абида всхлипнула, не выдержав наплыва воспоминаний, и торопливо зажала рот рукой.

Отец заерзал и что-то пробормотал во сне.

Она подошла ближе.

– Абида, – проворчал Джамиль, а потом его слова слились в неразборчивый гул.

Пора уходить. В любую секунду Калим может позвонить ей. Не хватало еще перебудить весь дом.

– Простите меня, – прошептала Абида и отвернулась.

Джамиль

– Просыпайся! Просыпайся скорее!

Сознание улавливало и понимало слова, но тело отказывалось повиноваться. Джамиля затягивало глубже и глубже в черную бездну сна, и там было так бестревожно и хорошо, что он открыл глаза только после того, как пощечина обожгла ему щеку.

Обезумев от ярости, Джамиль вскинул руку, готовый отомстить наглецу, посмевшему его ударить, и увидел полный ужаса взгляд Фариды. Рука тут же опустилась.

В горле так пересохло, что не получалось выдавить ни