— Добрый день, мастер Грозова, — сказал он, улыбаясь. — Давненько вас не видел. Чем обязан?

Он присел в кресло, с интересом перевел взгляд с Агафьи на меня. И я заметил, что уголки его губ дрогнули, когда он взглянул на герб семьи на моем пиджаке. А взгляд холодных, светло-серых глаз стал льдистым, колючим.

— Мое почтение, мастер. — ответила Агафья. — Как раз дела и привели.

Вержбицкий развёл руки:

— Куда же без них. Итак, что именно вы хотели обсудить?

— В первую очередь, благодарю что выкроили для нас время, — обозначила улыбку девушка. — Мы с мастером Вельяновым хотели бы обсудить вопрос получения лицензии на лавку травников. И уточнить, можете ли вы подсобить нам в этом деле, мастер Вержбицкий. Как-никак дело травничество для города дело полезное.

Вержбицкий сложил пальцы домиком, его улыбка стала чуть жестче.

— Времена нонче, увы, непростые, — начал он. — Забота Синода о духовном и физическом здоровье паствы требует усиленного контроля.

Синодник сделал паузу, давая нам прочувствовать вес этого слова, а затем продолжил:

— Не так давно Синод поднял пошлины, и теперь лицензия на открытие лавки стоит втрое дороже. А еще, по новым правилам требуется сдать экзамен и вступить в коллегию травников.

— Экзамен? — удивленно переспросила моя спутница.

Синодник вздохнул и развел руки:

— Без него никак. Мы должны быть уверены, что ваши знания соответствуют светлым канонам и высоким помыслам, и что вместо целительских и духоподьемных эликсиров мы не получим дешевый шарабан, который вместо пользы людям разум замутняет. А то и еще хуже, приводит к смерти граждан. Таких случаев в последний год было великое множество. В случае же, если вы напортачите, стоимость лицензии хотя бы частично покроет ущерб, который придется выплачивать лекарскому ведомству.

Я тихо хмыкнул. Агафья сдержалась. Но я заметил, как побелели ее губы:

— И какова цена? — тихо уточнила она.

— Одна тысяча рублей единовременная пошлина, сотня экзамен и по три сотенных на разовые взносы на вступление в коллегию, — с неприятной улыбкой ответил Вержбицкий. — Правила едины для всех. Синод печется о порядке.

Я мысленно присвистнул. Память Егора тут же охотно подсказала мне, что названная Вержбицким сумма была огромной. За такие деньги, можно было купить небольшую квартиру на окраине города. А еще, мне в голову отчего-то пришла мысль, что такая стоимость лицензии просто должна отрезать новичков, чтобы оставить на рынке только крупных купцов.

Агафья на секунду замерла, затем кивнула:

— Нам нужно всё как следует обдумать, — протянула она и встала из-за стола. — До встречи, мастер Вержбицкий.

— До встречи, — ответил синодник. — Всегда рад помочь. Звоните, если что.

Я вынул из кармана бумажник, достал купюру и оставил ее на столе, и последовал за Агафьей к выходу, чувствуя, как мою спину буравит тяжелый, полный злобы взгляд синодника.

* * *

На улице было холодно и шумно. Порыв ветра со стороны залива, обдал лицо соленым воздухом. Агафья молча стояла рядом, и боковым зрением я видел, как посмурнело ее лицо. Травница выглядела опустошённой, выжженной изнутри. Будто Вержбицкий забрал с собой не только её надежду, но и часть веры в справедливость.

Пальцы девушки так цепко впились в ремешок сумки, что кожа побелела. Порывистый ветер выбивал из прически пряди, но она словно не обращала на это внимания.

Я спустился с крыльца, открыл дверь машины и произнес:

— Деньги не такая большая проблема. Вернее, большая, но решаемая.

Агафья кивнула и открыла дверь машины:

— Я уже слышала такую мантру. — сказала она с лёгкой усмешкой.

— От кого? — уточнил я и травница вздохнула:

— От отца, — тихо произнесла она

— И чем закончилось? — уточнил я.

— В хороших случаях — банкротством. В плохих — похоронами, — ответила она просто. — Где ты собираешься найти сумму, которую нам назвали? Продать последние фамильные серебряные ложки? Их давно уже нет. Заложить особняк? Так он уже заложен.

Я сел на водительское сиденье и на секунду просто подержал ладони на руле. За окном шумел серый, равнодушный Петербург. Влажный ветер с Невы проникал в открытое окно, цеплялся за воротник, лез под ткань и холодил шею.

— Либо продать, что есть, — ответил я после паузы. — Либо взять, что плохо лежит.

— Ты предлагаешь воровать? — тихо уточнила она и повернулась ко мне. — Я не хочу заканчивать свои дни в каменном мешке исправительной колонии. И тебе не желаю попадания в острог, двоедушник.

Я влился в поток машин, осторожно обходя трамвай и два медленно ползущих седана. И только когда мы отъехали от ресторана на пару кварталов, позволил себе ответить:

— Можно продать что-нибудь ненужное.

— Чтобы продать ненужное, нужно сперва купить ненужное, — возразила травница. — А у Егора Вельянова есть только долги.

И в этот момент я заметил в зеркале заднего вида тёмную машину, которая держалась прямо за нами на почтительной дистанции. Сбросил скорость. Седан тоже сбавил ход. Я резко перестроился, подрезав грузовик, водитель которого что-то крикнул нам вслед, ударив ладонью по клаксону. Синий автомобиль совершил тот же маневр, но более плавно.

— В столице теперь принято сопровождать гостей после деловых обедов? — уточнил я, не отрывая глаз от дороги.

Невидимый Смутень прошелестел на заднем сиденье. В моей голове прозвучал его голос, полный язвительного удовольствия:

«О, может, они передумали? Раскаялись, и решили выдать лицензию безо всяких взносов?»

Я не стал отвечать. Свернул в лабиринт узких переулков старого города, где фасады домов почти смыкались над мостовой. Затормозил у глубокой арки, ведущей в замкнутый двор-колодец, резко нырнул в нее и заглушил двигатель в тени, между ржавыми мусорными баками и грудой битого кирпича.

— Зачем… — начала Агафья, но я приложил палец к губам.

Мы сидели, слушая, как с карниза капает вода, да где-то вдалеке кричит продавец газет.

Тёмный автомобиль медленно прополз мимо арки во двор и поехал дальше, видимо, упустив нас из вида.

— Кто это был? — повернувшись ко мне, едва слышно уточнила травница.

Я пожал плечами и завел двигатель:

— Друзей у меня нет

— Синодники? — предположила Агафья.

— Может быть. Ты же сама говорила, что они просто ждали, пока наследник угасающего рода помрет, — ответил я. — А он выжил. Да еще и в город заявился.

— Если так,