на выбитые в камне фигурки. — Тоже какая-то… магия? — Было заметно, что слово «магия» далось ему с большим трудом.

— Нет, — ответил я, — просто наскальная живопись. Творчество древних людей. Хотя для них эти фигурки тоже несли некий сакральный смысл. — Пойдем дальше, а это место запомните, оно — первый ориентир.

Агу завис прямо над стеной, указывая, куда следует двигаться дальше. Но я и без него это отлично помнил. Хорошо, что его изумрудное сияние было видно только мне. Хотя, отец Фёдор время от времени подозрительно оглядывался, словно чувствовал близкое присутствие призрака. Однако, никакой враждебности не проявлял.

Мы прошли еще немного, и я, наконец, увидел ту едва заметную щель, скрывающуюся за оползнем. Я шагнул к завалу и указал на неприметный проход своим попутчикам.

— Вход здесь, — предупредил я партизан. — И внимательно смотрите под ноги — здесь легко свернуть себе шею.

Все по очереди протиснулись в узкий лаз. Воздух сразу изменился — стал сухим, застоявшимся и пахнущим древней пылью. Командир и Хмурый вооружились фонариками, которые прихватили с собой. Тишину старой выработки разогнали жужжащие звуки маленьких динамо-машин автономных «жучков».

Каменные стены заблестели в свете электрических ламп, высвечивая следы в породе, оставленные древними кирками. Мы же постепенно спускались всё глубже и глубже. Исчезли все звуки внешнего мира. Здесь, в этих шахтах, царила мёртвая тишина.

— Запоминайте дорогу, товарищи, — произнёс я, нарушая общее молчание.

Голос прозвучал неожиданно громко, а его эхо побежало вперёд, теряясь в темных разветвлённых лабиринтах. — Желательно знать «на зубок» каждый поворот и развилку…

— Предлагаешь метки ставить? — уточнил командир.

— Можно, но только особые — чтобы фрицы не догадались, если вдруг сюда сунутся, — предостерёг я. — Можете еще записать там… Зарисовать, наконец.

— Тогда сильно не торопись, — попросил Павел Николаевич, раскрывая командирский планшет.

Я снизил шаг, терпеливо дожидаясь, пока партизаны претворяли мои советы в жизнь — время до рассвета еще было. В этот раз я не был намерен рисковать.

Шахта расширилась, превратившись в высокий сводчатый тоннель, но, пройдя еще какое-то расстояние, приходилось пригибаться и протискиваться бочком.

Оставив за спиной высохшее русло подземной реки, мы свернули за очередной поворот, и тоннель вдруг оборвался. Перед нами открылось огромное пространство. Я остановился, затаив дыхание, хотя видел эту величественную картину уже во второй раз.

Партизаны тоже замерли, поражённые открывшимся видом — перед ними расстилался настоящий подземный город. Улицы, спускающиеся террасами вниз. Дома с колоннами, высеченные из каменного монолита. Их, так же, как и меня поразило «городское освещение» — вентиляционные шахты, пропускающие с помощью системы зеркал свет с поверхности земли.

Правда, сейчас это был тусклый лунный свет, а вот при свете дня всё здесь заиграет поистине неведомыми красками. Жаль, что я пока не смогу увидеть этого чудесного подземного каменного царства, освещенного солнечными лучами.

— Ну вот, товарищи, — произнёс я, разведя руками, словно собирался объять лежащий у моих ног город. — Как, впечатляет?

— Никогда такого не видел… — признал Павел Николаевич.

— Ты как это место нашёл, разведка? — Хмурый резко повернулся ко мне. — Я вырос здесь. Да мы в этих старых катакомбах еще пацанами играли… Но, чтобы здесь такое чудо было… Это же настоящий город!

— Очень странный ты разведчик, товарищ Самовар, — тихо произнёс Павел Николаевич, пристально глядя на меня. — И человек необычный…

— Если вообще человек, — шепотом произнес отец Фёдор, но все остальные прекрасно его услышали в тишине мёртвого города.

— Сейчас это не важно, — зыркнув исподлобья на попа, произнёс командир. — Главное, что он наш, советский! И бьёт вражину, напавшую на нашу землю со всем прилежанием! А уж кто он там — гордый внук славян, иль финн, тунгуз, иль друг степей калмык[1], иль вовсе… Не важно — в Советском Союзе все равны!

[1] Перифраз строчки стихотворения А. С. Пушкина ' Я памятник себе воздвиг нерукотворный'.

Глава 8

Возвращение в штаб 22-го сапёрного батальона напоминало похоронную процессию. Обгоревшие и пробитые осколками остатки техники, выжившие бойцы с пустыми взглядами, перед глазами которых до сих пор стояли их умирающие камрады, превращающиеся под действием магии эсэсовцев в глубоких стариков, а после и вовсе рассыпающиеся серым невесомым прахом.

Маниакальное желание продолжить преследование Russischer Hexenmeister — русского колдуна потерпело неудачу — в живых бойцов майора Хоффмана не осталось практически никого. А те, кому «повезло», были основательно изранены. Да и самого майора зацепило.

Так что никакой силовой поддержки у эсэсовцев не осталось. А преследовать русского колдуна, оказавшегося связанным с партизанами, только силами загонщиков Штайнера, было опасно. Магия магией, но и простое оружие никто не отменял.

В общем, кое-как собрав уцелевших, потрёпанный немецкий кортеж вернулся на территорию, занимаемую штабом 22-го саперного батальона. И теперь майор Фридрих Хоффман мрачно восседал в своём кабинете в ожидании батальонного медика.

Рваная рана, уже успевшая присохнуть к мундиру, горела огнём, но не это беспокоило опытного офицера вермахта — боль он терпеть умел. А вот потери личного состава… Цифры плясали и расплывались перед глазами, и отказывались подчиняться простой логике…

Сорок два человека… Постаревшие и высушенные за сущие мгновения, а после развеянные по ветру. И всё ради чего? Чертово колдовство, будь оно проклято! Хоффман осенил себя крестным знамением — как большинство солдат и офицеров вермахта, он был католиком.

Но пойти против распоряжения верховного командования, как настоящий немецкий кадровый офицер, тоже не мог. И всё это вносило сумбур в его душевные страдания. Будь его воля, он бы всех этих Кранцев со Штайнерами к стенке поставил, а после сжег их проклятые тела, а пепел развеял по ветру.

Больше терпеть произвола эсэсовцев майор был не намерен. Хоффман подвинул к себе телефон и набрал известный ему номер. Голос дежурного офицера штаба фронта звучал устало и безразлично. Когда майор нервно начал устный доклад, перечисляя потери и требуя срочно вмешательства, голос на том конце провода резко изменился. Стал холоднее. Официальнее.

— Герр Хоффман… Ваши требования приняты к сведению и будут в надлежащем порядке переданы командованию фронтом. Однако хочу вам сообщить, что действия группы оберштурмбаннфюрера СС Штайнера санкционированы лично Рейхсфюрером. Операция имеет наивысший приоритет. Любое вмешательство в ход операции, как и бездействие, приравнивается к саботажу. Ваш батальон до конца операции спецгруппы «Аненербе» перешёл в полное подчинение СС. И