с того дня, как мы, помнишь, говорили с тобой в Гроссер Гартене три недели тому назад. Ну скажи сама, разве это не правда?

С минуту Белинда молчала. Быть может, она сама в глубине сердца не раз задавала себе этот вопрос и не могла ответить на него удовлетворительно. Теперь в ответ на слова сестры она крепко сжала руки и раздражительно сказала:

– Ах, если бы ты занималась своими делами и предоставила мне быть счастливой на мой собственный лад!

– Быть счастливой на твой собственный лад… – повторяет Сара, бросая на сестру проницательный взгляд. – Хорошо, а когда он окончит свои двенадцать уроков немецкого языка и уедет домой, к папаше-железоторговцу… или заводчику – кто он там? – как же счастлива ты будешь тогда на свой собственный лад, а?

Руки Белинды разжимаются и бессильно падают вдоль тела; внезапная холодная бледность сгоняет яркий пунцовый румянец с ее щек.

– Я согласна, – говорит она медленно, – что в твоих словах есть доля грубого и жестокого здравого смысла, но, – тут голос ее становится еще тише, – но меня удивляет, что даже тебе не приходит в голову: раз уж я – это я, а не ты…

– Бабушка и я, – перебивает ее Сара, – мы обе согласны, что никогда в жизни не видывали более скучного ухаживания. У бабушки idée fixe[53]: все дело должно устроиться к первому числу, чтобы он поехал с нами и присматривал за нашим багажом; но, со своей стороны, я сомневаюсь, чтобы он сумел, даже после многих уроков, взять нам билеты и заказать ванны; по крайней мере (с хохотом) мой поклонник этому не научился, даром что находится в переписке с половиной ученых в Германии.

Белинда опять отвернулась к окну, но, чтобы мотивы ее оставались скрыты, глядит в сторону, противоположную той, откуда должен прийти Риверс. Только легкая дрожь, пробегающая временами по ее плечам, показывает, как ей больно от того, как сестра беспощадно хозяйничает в святая святых ее души.

– Мы с бабушкой вовсе не порицаем твоего поклонника, – продолжает Сара с невинным видом, – по совести скажу, совершенно не порицаем. Он постоянно силится выплеснуть свои романтические чувства, как воду из бутыли, а ты по причинам, тебе одной известным, постоянно затыкаешь его пробкой. Поверь моему слову, – Сара подчеркивает фразу, трижды похлопав по грудке Слатти, возлежащей у нее на коленях подобно Клеопатре, – ты доиграешься!

– Ты считаешь, я его пугаю? – восклицает побледневшая Белинда мученическим тоном, внезапно поворачиваясь к сестре, как загнанный зверь. – Что такое я делаю?.. Если бы ты хоть раз объяснила мне это толком!.. Я думаю, что ты хочешь мне добра… Ну хорошо, научи, что мне делать.

– Я всегда говорила тебе, что твой надменный и величественный вид погубит тебя, – отвечает Сара, не особенно тронутая смирением сестры. – Если бы ты могла собрать его в узел и швырнуть в Эльбу, а заодно, пожалуй, и свой крупный нос, то была бы гораздо счастливее!

– Но я не могу! – с горечью восклицает Белинда.

– Сознаюсь, – говорит Сара после минутного молчания, задумчиво разглядывая свои нарядные туфли, неестественная высота каблуков и узость мысков которых свидетельствуют о соответствии их самым последним веяниям моды, – я немного разочарована тем, что известие о нашем близком отъезде не подтолкнуло его к решительному шагу. Я-то думала, что, когда это выяснится, даже тебе не удастся заморозить его до немоты.

– Да он еще не знает, что мы уезжаем, – шепчет Белинда, – я еще не говорила ему.

– Нет? – вскрикивает Сара, радостно вскакивая с места и начиная порхать на цыпочках. – Ну так мужайся! Наш лучший козырь еще не разыгран!

Но вдруг перестав резвиться, она подходит к сестре и говорит ей с величайшей серьезностью:

– Ты должна сказать ему об этом завтра в Везенштайне. Выбери подходящее место; лучше всего в лесу, подальше от чужих глаз, ушей и досягаемости обстрела мисс Уотсон. Будь немного подавленной, заставь его спросить, что с тобой… Ты могла бы уронить слезу-другую? Нет? Ах! – она нетерпеливо махнула рукой. – Я уверена, ты все испортишь! Боже мой, – добавляет она с искренним сожалением, – какую прелестную сцену я могла бы из этого сотворить!

– Я скажу ему, – покорно заявляет Белинда, хотя и морщится.

– Если в Везенштайне все не прояснится, – продолжает Сара безжалостно, – то предупреждаю тебя, что я сама спрошу его о намерениях. Я старалась подбить на это бабушку, но ты знаешь, что она всегда уклоняется от подобного рода поступков. Конечно, от нее это прозвучало бы весомее; но так как она не хочет участвовать, то я сама это сделаю. Скажу ему, что ты чахнешь от любви! Хотела бы я знать, – прибавляет Сара, оглядывая крепкую и цветущую сестру, – неужели он будет таким идиотом, что поверит мне?

Глава IX

Но по веленью общей госпожи – Любви,

Немного сладости смывает много горечи[54].

Мисс Уотсон добилась наконец своего. Ей удалось устроить поездку в Везенштайн. Конечно, это не значило, что она приняла на себя все расходы этого пикника; нет, в этом отношении она не проявила никакой излишней, неуместной щедрости; но она взяла на себя заботу разослать приглашения, нанять экипажи и прочее. А так как такие полномочия давали ей право проникать не только в гостиные своих знакомых (это право она давно присвоила себе безнаказанно), но и в самые интимные покои, то знакомые всегда с нетерпением ожидали конца этого периода вседозволенности.

Справедливость требует сказать, что многие приглашенные твердо отказались от пикника. Давнишние дрезденские «резиденты» из числа англичан – все те, частными делами которых она занималась всю зиму, интересуясь, велик ли их счет у мясника, какое жалованье платят они своей прислуге, нет ли в семье неблагонадежных родственников или иных малопочетных членов, – все отвечали на ее приглашение энергичным и единодушным «нет». Не менее энергичен был отказ профессора Форта. Никакие прямые вопросы о характере его недугов, никакие убедительные заверения, что все это лишь его фантазии и что для исцеления ему стоит только хорошенько протрястись в дороге, не могли победить его упорства. Но за всеми этими исключениями набралось довольно значительное число приезжих, которые были еще склонны считать мисс Уотсон приятной особой (заблуждение, которое очень скоро проходило), знающей свет и его обычаи (мнение, которое вскоре сменялось негодующим удивлением), – девушек, жаждущих развлечений, с какой бы стороны таковые ни представились, и красивых здоровых германских воинов, всегда готовых сражаться, пить пиво и ухаживать за барышнями. К этим последним следует, конечно, присоединить и англичанина Риверса, который до сих пор уходил