слабоумие; поминутно задает разные глупые вопросы, и, кажется, главнейшей радостью в жизни его будущей жены должно оказаться давать на них ответы.

– Должно быть, когда его признания дошли как раз до этого пункта, ты закричала: «Ceci est insupportable!»[45] – и пустилась наутек? – сухо спрашивает Белинда.

– Приблизительно так, – скромно отвечает Сара. – Он не понял цитаты, но выраженное в ней чувство пришлось ему не по нраву. Как бы то ни было (пожимая плечами), я больше не буду этого делать; и если только он опять не заснет и не выпятит нижнюю губу, думаю, смогу продержаться до нашего отъезда. Сегодня четвертое число, – задумчиво загибает она пальцы, – раз, два, три, четыре, пять… меньше чем через пять недель мы будем в Лондоне.

– Меньше чем через пять недель! – повторяет Белинда, останавливаясь и бледнея, в то время как ее расширившиеся зрачки выражают настоящий ужас.

– Меньше чем через пять недель! – подтверждает Сара, кивая головой. – Я слышала, как бабушка говорила Густель, что ее услуги после первого июня не понадобятся, и любезно прибавила, как будет рада от нее избавиться. Ну! Не приходи в такое отчаяние, – прибавляет она, кладя руку на плечо сестры и бросая на нее проницательный и добродушный взгляд, – просто нужно немного ускорить развязку.

Ответом Белинды служит жест отвращения. Она быстро идет вперед.

– Я грубо выражаюсь, – говорит ее сестра, торопясь за нею, – но поверь мне, что совет мой разумен.

Она, конечно, права, но совет этот дается той особе, которая совершенно неспособна им воспользоваться, и потому рискует пропасть втуне, как большинство всяких советов вообще. Немного ускорить развязку! День за днем эта мерзкая фраза звучит у Белинды в ушах. Всякий раз – а это случается часто, – как ужас, охвативший ее в Гроссер Гартене, снова овладевает ею, ей припоминается грубое утешение сестры. И по мере того как бесценные дни протекают неумолимо – ускользают из пальцев, протянутых в лихорадочной попытке их удержать, – фраза эта приобретает для нее иронический смысл. Неумолчно звучит она в бессонные ночи, которые частенько навещают Белинду теперь, когда она по целым часам лежит без сна, прислушиваясь к пронзительному свисту и грохоту поездов, мчащихся по Богемской железной дороге. Она смотрит, как в резком лунном свете с грушевого дерева осыпаются уже увядающие лепестки, и подсчитывает про себя – пока мозг не притупится и запоздалый сон не принесет избавления – тот скудный и тающий запас драгоценных часов, ради которых еще стоит жить. А дни бегут, бегут! О, как они бегут! Немного ускорить развязку! Как может она ускорить ее? Белинда в отчаянии вопрошает себя об этом по ночам. Что она, будучи такой, какая есть, может сделать? Как может она, скованная своей натурой, своей упрямой девической гордостью, самой силой своей немой, запертой внутри страсти помочь себе? Разве она виновата, что все сильные движения души проявляются у нее холодным, резким голосом и застывшим ледяным выражением лица? У других женщин они выражаются ямочками на щеках, нежным румянцем и мило опущенными глазами. Ах! Но разве они чувствуют так, как она? Сара, например! Когда бывало, чтобы мужчина отходил от Сары с тем понурым, сбитым с толку, бледным видом, с каким Риверс не раз отходил от нее? Напротив, они уходят, всегда приглаживая перышки и сияя от польщенного тщеславия.

«Я не из тех женщин, которые могут нравиться мужчинам!» – думает Белинда, с завистливым смирением глядя на белеющую в рассветных сумерках печь. Но есть ли средство от такого природного изъяна натуры и склада души? Рабски подражать воздушному очарованию и легкому кокетству сестры? «Но ведь такое обезьянничанье выйдет неловко и неуклюже!» – горько сознает она.

И все же, наперекор всем превратностям, лихорадкам и отчаянию, что за великолепные это дни! Мало ли их? Пожалуй. Но если поразмыслить, сколько упоительного счастья можно вместить в пять минут и сколько таких пятиминуток в месяце, то можно счесть их двоих щедро одаренными. Ведь многим, кто вовсе не слывет обиженным фортуной, за целую жизнь не дано изведать ни единого такого дня. Дня, когда за каждым углом подстерегает возможность счастья; дня, когда каждый звонок в дверь может возвещать о том, что небеса разверзлись. Чаще всего он не возвещает ничего подобного – это оказывается мисс Уотсон, или Густель, или посылка, – но ведь может!

В зрелые годы вы можете быть сколь угодно удачливы: лавровый венок на челе, колоссальный счет в банке Коуттса[46], добродетельная, любящая жена и образцовые дети, но Чудо больше не нагрянет на вас из-за угла.

Шли, расставаясь, по земле едва,

Как две колышущиеся розы,

Чтоб вскоре их коснулась синева,

И вновь сердцам открылись медоносы[47].

Да, великолепные дни! Пусть в иные из них пронзительно свирепствовал восточный ветер, проносясь над широкой равниной, а в другие – дождь пеленой стекал из тяжелых туч, затуманивая окна. Но если он затуманивал окна, разве не становилась из-за этого задача для вечно шпионящей мисс Уотсон куда труднее? И разве мог ветер настичь их в сосновом перелеске за унылыми казармами, где они гуляли в тепле и покое по усыпанной хвоей земле, слушая его безобидную брань высоко над своими счастливыми головами?

Как часто они встречаются! Беспрестанно, всегда! На Альтмаркте[48], покупая жонкили[49] у некрасивых немок, величаво восседающих под огромными хлопковыми зонтами, властвуя над своей морковью и редисом; среди старых домов, столь причудливых по своей архитектуре, с рыже-красными крышами и бесконечными мансардными окнами. В Плауэне[50] – под сенью прохладных вишневых садов; в Мейсене[51] – на душной фабрике; в Нойштадте, в Альтштадте – повсюду. Если в будущем они вновь посетят этот светлый город, найдется ли в его пределах хоть клочок земли, невинный и свободный от их общих воспоминаний?

Великолепные дни! Но они уходят. Несутся вскачь. Каково же будет им, когда эти дни закончатся?

Время идет, и Белинда все меньше и меньше способна смотреть в лицо этому факту. В конце концов она и вовсе отказывается об этом думать. Когда беда придет – тогда и придет, а пока не стоит лишать себя своего права по рождению. Пусть и она, подобно поденкам и бабочкам-репейницам, получит свою крупицу беззаботного, головокружительного блаженства.

Всякий раз, когда разговор заходит об их отъезде, о путешествии, о прибытии в Лондон – о чем угодно, что лежит за горизонтом «здесь и сейчас», – она, если может, выходит из комнаты; если же нет – лихорадочно пытается увести беседу в другое русло.

Но если днем ей удается