через задние двери, выскакивал в окна и убегал как заяц, едва лишь его дальнозоркие глаза замечали вдали клетчатое черно-белое платье!

Всю последнюю неделю этот самый Риверс буквально пресмыкался у ног «черно-белой клетки», выложив ей все, что мог предположить о доходах своего отца, о вероятном приданом сестер и о многом другом – а «другого» было немало, – о чем бы она ни пожелала его спросить. Ведь не от нее ли зависело, будет ли он на всем пути от Дрездена до Везенштайна восседать в сиянии блаженства в одной карете со своей возлюбленной, прямо напротив нее – так, чтобы малейшее ее движение отзывалось трепетом во всем его существе, глаза в глаза, на протяжении десяти – двенадцати упоительных миль? Или же, разлученный с нею, он будет изнывать от ярости, имея vis-à-vis[55] какую-нибудь бессмысленно ухмыляющуюся кукольную мордашку, и лишь изредка ловить сводящие с ума мимолетные взгляды своей леди, отданной на потеху грубому вниманию дерзких гусар или воинственных уланов?

Цель достигнута – по крайней мере, Риверс на это надеется. Утро выдалось по-летнему ясным и погожим. Он не сомкнул глаз всю ночь. Даже не позавтракал. Пришел на место встречи, на Люттихау-штрассе, задолго до назначенного часа. И вот теперь ему приходится дожидаться появления своей богини. Сколько именно часов он околачивался на этой унылой улице (пока разные, нисколько не интересные ему личности рассаживались по экипажам), он и сам не мог бы сказать, пока, наконец, она не появляется на лестнице в одном из тех батистовых воздушных летних платьев, мнимой простотой которых мужчины невинно восхищаются, между тем как отцы и мужья ахают, получая счета. По правде сказать, это ее лучшее платье, слишком нарядное для предстоящей экскурсии, и Сара благоразумно припрятала свое такое же для более достойного случая в Лондоне. Но для Белинды никакой случай не мог быть более важным. Она садится в коляску, и первым порывом Риверса было броситься вслед за нею. Но он успевает вовремя опомниться.

Дело в том, что ее спутница, другая молодая англичанка, опередила ее, и выходит так, что если улан, четвертый пассажир в экипаже, не сядет раньше него, то не он, Риверс, а улан будет сидеть колено к колену с Белиндой во время длинного пути. Спохватившись, он отдергивает ногу от подножки, словно та раскалилась, и, поспешно отступив назад, жестами гонит улана садиться. Но этот простодушный солдат, приписывая движение Риверса простой вежливости и не желая уступать в учтивости, улыбаясь, отказывается и просит его садиться прежде, на что Риверс отвечает новым и еще более энергичным отказом. Но так как в деле церемоний, поклонов и любезностей англичанину всегда суждено проиграть, то этот спор оканчивается тем, что Риверс безнадежно лишен того места, за которым так долго охотился; и теперь, бледный, голодный и несчастный, он забивается в угол напротив цветущей мисс, которая все видела, поняла и глубоко обижена его усилиями отделаться от ее соседства.

Экипаж трогается; вот они выезжают из города и оказываются в сельском мире, который выглядит как один сплошной букет. Глаз всюду натыкается на цветы; воздух напоен их ароматом. Может ли какое-то настроение сравниться со сладостью этого летнего утра? Уж точно не настроение Риверса. Промолчав как пень первые две мили, он теперь вдруг принялся болтать без разбору. Он говорит глупости, которые удивляют его самого. Настаивает на том, чтобы мисс, сидящая напротив него, позволила ему застегнуть перчатку; но он долго возится с пуговицами – и уж, разумеется, не оттого, что ему это приятно, – и все-таки не успевает застегнуть ее. Перчатки слишком малы, а руки слишком пухлы, и вся история кончается тем, что он, наконец, так больно щиплет руку своей vis-à-vis, что та в сердцах ее отдергивает.

Затем его лихорадочная болтливость опять сменяется молчаливостью, такой же беспричинной, как и прежняя словоохотливость. Как может его холодная леди так спокойно и весело относиться к злополучному недоразумению, разделившему их? Как смеет она слушать с такой безмятежной улыбкой неуклюжие тевтонские комплименты своего соседа? А он-то с какой стати так теснит ее? Неужели не может дать ей больше места? Разве она глуха, скажите на милость, что он наклоняется так близко к ее лицу? Не следует ли ему намекнуть, что английские леди не привыкли к таким манерам? К счастью, Риверс воздерживается от исполнения этого «мудрого» замысла. А тем временем ничего не подозревающий улан, веселый, оживленный, довольный самим собой, своим положением и штатским платьем (роскошь, которую так редко могут позволить себе накрахмаленные, затянутые в мундиры немецкие офицеры), болтает на ломаном английском, беспрестанно соскальзывая на родную речь. Риверс, несмотря на двенадцать уроков, плохо понимает ее и не может быть уверен, что тот не позволяет себе какие-нибудь любовные дерзости. Он почти находит утешение, замечая, как дурно сшито штатское платье улана и как он проигрывает в нем по сравнению со вчерашним днем, когда был в своем блестящем мундире.

А что же Белинда? Вначале ее разочарование было почти так же сильно, как и его; но мало-помалу при мысли, что в Везенштайне – всего через два часа пути – ничто, кроме его собственного желания, не помешает возлюбленному быть рядом с ней, она мирно и вежливо подчиняется неизбежному. Женщины лучше умеют ждать своего часа, нежели мужчины; иначе они прожили бы свою жизнь весьма печально.

Они проезжают мимо рапсовых полей – рапс сияет таким великолепным золотом, что кажется, будто это посеянный солнечный свет; мимо благочестивых с виду немецких деревушек, где высокие красные крыши прильнули к коленям церкви; через приятную, приветливую местность, где все полнится жизненной силой. И все же она радуется, когда показывается наконец Везенштайн. Быть может, она испытала бы больше волнения, если бы знала план Риверса, благодаря которому он сравнительно спокойно просидел последние три мили пути, – а именно сбить с ног улана при первой же его попытке помочь Белинде сойти на землю.

Но, к счастью для всего общества, ни о чем не подозревающий «обидчик», приписав британской грубости бесцеремонность, с какой Риверс оттирает его плечом от дверцы экипажа, охотно уступает привилегию, которая ему не слишком-то и нужна, оставляя за другим бесспорное право на три пальца Белинды. Они приехали последними, а потому пользуются преимуществом: все приготовления к завтраку уже окончены, и стол, накрытый под липами, выглядит весьма заманчиво.

Над коттеджами, потонувшими в сирени, и веселеньким отелем возвышается старый белый замок на массивной скале. Между отелем и садом, где накрыт стол, протекает небольшая речушка, вспухшая и помутневшая от дождя, шедшего ночью. На простом деревянном