– Но мы ведь теперь в большом городе! – едва не хныча, возразила Абида. Ей и самой было противно от капризных ноток в собственном голосе. – Кому тут есть дело до нас?

Калим покачал головой, но ничего не сказал.

– Чем это пахнет? Жареной рыбой?

Какой-то мужчина неподалеку и впрямь ел рыбу, завернутую в целлофановый пакет. Перед каждым новым укусом он отрывал от жареной рыбной кожицы приставшие кусочки газеты, а потом вонзался в рыбу зубами. По бороде струился сок. Зрелище было самое что ни на есть тошнотворное, но, к удивлению Абиды, у нее заурчало в животе.

– А давай тоже купим? – попросила она Калима, но он уже ушел куда-то вперед, впившись глазами в рельсы. Абида сунула было руку в карман, пришитый к поясу шальваров, но потом убрала ее. Отец дал ей с собой немного денег, но лучше распорядиться ими разумнее. Почему Калим не купит ей еды? Что это на него нашло? Ну почему повсюду одни трудности? К счастью, когда Абида готова уже была разрыдаться, приехал поезд.

Внутри кипела жизнь. После поездки на мотоцикле по ухабистым дорогам кожаные кресла в вагонах так и манили. Придерживая живот, Абида опустилась на место, указанное Калимом. Едва они уселись, ее стало клонить в сон. К счастью, Калим не стал возражать против того, чтобы она положила голову ему на плечо.

– Как хорошо… – пробормотала Абида и провалилась в крепкий, лишенный видений сон.

Она открыла глаза только в Лахоре.

– Просыпайся, любовь моя, – шепнул ей на ухо Калим. – Вот он, город твоей мечты!

Абида схватилась за железный поручень, прибитый вдоль окна, и выглянула наружу. Она снова открыла глаза пошире и старалась не моргать, несмотря на слезы. В нос ударил запах подгнивших фруктов и картофельных оладьев, смешанный с едкими химическими испарениями, которые, казалось, пропитали собой весь воздух. Во рту тут же стало горько. Вот, значит, как живется в Лахоре? В Хан-Вале все видно на несколько миль вокруг, а пахнет только сточными канавами и кострами, на которых готовят еду. Здесь же за серыми, как асфальт, крышами маленьких домиков, понастроенных вдоль железной дороги, ничего не разглядеть. Ребятня подошла до опасного близко к рельсам и оказалась в нескольких дюймах от поезда. Машинист несколько раз просигналил, но никто не обратил на это внимания. Повсюду взгляд натыкался на людские толпы и гигантские кучи мусора. В деревне почти все отходы были пищевыми и их использовали как удобрение, а Лахор был захвачен пластиком. Полиэтиленовые пакеты так и летали по воздуху, зацеплялись за колючую проволоку на заборах. Абида издала несколько восторженных восклицаний, чтобы не обидеть Калима, хоть ей и хотелось поскорее зажать нос и рот и согнуться пополам. Первое впечатление о Лахоре оказалось плачевным: он ее разочаровал. Поезд еще несколько минут несся сквозь огромный город. За окном мелькали районы трущоб и торговцы фруктами, разложившие свой товар неподалеку от железной дороги. Наконец поезд сбавил скорость и въехал в величественный и людный зал. Абида увидела высокие стены из красного кирпича и блестящий бетонный пол. С потолка свисала большая желтая табличка с надписью «Лахор».

– Это вокзал Лахора, – объявил Калим. – Ему уже не одна сотня лет!

Толпы пассажиров высыпали на тесную бетонную платформу. Многие подняли багаж над головой, чтобы хоть как-то уместиться. Толкая друг друга, люди спешили в вестибюль. По мрачному лицу мужа Абида поняла, что им нужно туда же. Она зажала нос краем дупатты: слишком тяжело было выдерживать запах человеческого пота и экскрементов. Зато здесь – не то что в Ханевале – можно было увидеть и женщин. Их пестрые шальвар-камизы радовали глаз и хоть немного отвлекали от серой вокзальной унылости. Даже небо казалось здесь суровым и безрадостным.

Что ж, с приездом, Абида. К добру или к худу.

Джамиль

В доме было невыносимо душно, несмотря на распахнутые окна. Вентилятор безжизненно свисал с потолка, а на его лопастях покачивались паутинки. Фарида сидела на чарпае и вышивала рубашку – над этим заказом она трудилась уже не одну неделю. За долгое время белый хлопок уже успел кое-где побуреть. Фарида вздохнула и отложила иголку.

– Не могу в такую духоту работать, – пожаловалась она. – Да, июнь – жаркий месяц, но не настолько же! Такое чувство, что я вот-вот задохнусь. А рубашку придется стирать перед продажей, а то точно никто не купит.

– Может, сходишь вместе с детьми на колонку? У воды всегда попрохладнее.

– А вдруг меня кто увидит с непокрытой головой? Нет, лучше тут умереть!

– Да никто больше туда не ходит, к тому же это совсем рядом с нами. Так что мы там теперь хозяева, можно сказать.

Фарида принялась обмахиваться дупаттой. Струйки пота бежали по ее груди. Джамиль заметил их и неожиданно почувствовал возбуждение. Он уже хотел встать со своего места, но жена его опередила.

– Ладно, схожу, – со вздохом сказала она. – И пускай на меня смотрят. Наше семейство и так оскандалилось.

Джамиль откинулся на спинку стула, стараясь не обращать внимания, что у него по лицу тоже струится пот.

– Фарида, лучше благодари Бога, что дочка жива и уехала подальше отсюда. Здесь она бы погибла… Еще немного – и ее убили бы. Я сам ее чуть не убил.

Фарида холодно взглянула на мужа.

– По глазам вижу, ты думаешь, будто мне нет дела до собственной дочери. Тебе нравится думать, что ты ее обожаешь больше всех на свете. А я, в отличие от тебя, люблю всех своих детей одинаково. И то, что я не ставлю Абиду превыше всего и всех, вовсе не значит, что я за нее не волнуюсь.

– Ну перестань. У меня такого и в мыслях не было. Ты же знаешь, больше всех на свете я обожаю тебя.

Обычно такие слова мгновенно вызывали нужный эффект, но сегодня Фариду было не пронять.

– Ты так говоришь только потому, что тебе скучно и хочется поразвлечься со мной в постели.

– А что в этом плохого? В конце концов, я твой муж. – Джамиль подмигнул Фариде, но та только головой покачала.

– Да я бы рада, но в такую жару вряд ли выдержу, – вздохнула она, накинула на голову дупатту и вышла из дома.

Джамиль проводил ее взглядом. Фарида не часто осмеливалась ему перечить. Мало того, несмотря на ее пылкие речи, Джамиль никак не мог понять природы материнской любви. Фарида могла защищать детей с отвагой львицы, а через пару мгновений выкинуть такое, что муж