начинал сомневаться в том, что она хоть сколько-нибудь любит старшую дочь. Он не мог забыть, как жена советовала ему утопить Абиду ради спасения других детей. Убить родную дочь. Да как Фарида могла?! Не стоило, конечно, так строго судить мать своих детей, но Джамиль не мог совладать с собой.

Наконец он сдался и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Электричество у них отключили еще две недели назад. Дом стоял на самой окраине деревни, и перерезать один-единственный провод, который к нему тянулся, не составляло труда. Удивительно, что пир сразу этого не сделал. Джамиль вздохнул: одной заботой больше. Если он сегодня не вернет электричество, Фарида его точно убьет. От этой мысли он невольно хихикнул. Ох и гордилась бы его матушка невесткой, если бы увидела Фариду сегодня. Какое упрямство! Какой норов!

– В этой стране нас куда больше, чем мужчин, – любила повторять мать. – Если бы мы сплотились, вскинули головы и кулаки, власть стала бы нашей. Есть у меня мыслишки, как стоило бы поступить с мужиками из этой деревни. – При этом она так обзывала этих самых «мужиков», что у отца от смеха выступали слезы. Как же Джамиль скучал по ней! Не проходило и дня, чтобы он не вспомнил о матери.

– До новых встреч, ама-джаан[28], – тихо проговорил он.

Абида с Калимом уехали из деревни больше месяца назад. Раз в неделю Джамиль звонил дочери на мобильный, и они разговаривали. Стоило ему только услышать голос Абиды, и к горлу подкатывал ком. Нестерпимо хотелось обнять ее и защитить от всего дурного, но его вмешательство уже не требовалось. Абида была счастлива – счастлива, как никогда прежде. Приближался день родов, и молодой муж всячески баловал ее.

«Я поправилась на целую тонну! Вот так он меня откармливает, – шутливо жаловалась она на Калима. – Скоро уже в дверь проходить не буду. А двери в городе шире, чем в деревне».

Всякий раз, когда Джамиль думал о том, что его дочурка, его Абида, сумела пересечь Пенджаб и добраться до самого Лахора, да еще с ребенком под сердцем, он изумленно смеялся – слишком трудно было поверить в такое чудо. А когда пару недель назад из города пришло таинственное письмо, Джамиль сперва подумал, что это полицейский отчет. Каково же было его изумление, когда он увидел неровный, корявый почерк человека, совсем недавно выучившегося писать. Письмо было от его Абиды. Строчки были выведены робкой рукой, а многие слова едва получалось разобрать, но все же это было самое настоящее письмо. Дочь рассказала о новостях и приложила свой номер телефона. Теперь ее уже нельзя считать неграмотной, с гордостью думал Джамиль: она принадлежит к тем пакистанцам, которые умеют читать и писать. На время он даже забыл обо всех своих тяготах.

«Это меня Юсаф научил, но Калим тоже помогал», – объяснила дочь.

Джамиль ничуть не удивился. Юсаф легко мог расплакаться при виде козы, которую ведут на убой. Сердце у мальчика было доброе, с таким в деревне не выжить. Возможно, в будущем он сможет перебраться к сестре в Лахор и продолжить учебу. Он заслуживает лучшей участи, чем прозябание в этой дыре. Она его только погубит.

Юсаф и Аббас вернулись в школу, но жизнь не стала безопасной: пир по-прежнему зверствовал. Пока он больше никого не убил, но одну девушку публично высек. Джамиль наблюдал жестокую сцену с ужасом, а в остальных зрителях, будто лава, клокотала злость. В этот раз никакая полиция не приехала. Пока виновную вели по грязной тропе, толпа неистовствовала; казалось, каждый зевака хочет оторвать от девушки кусок. Одни тянули ее за одежду, другие дергали за волосы, а некоторые кидали ей в лицо тухлые яйца и помидоры. И все же, как ни удивительно, нашлись и те, кто не принимал участия в экзекуции. Если раньше ненависть к приговоренным была всеобщей, то теперь на некоторых лицах читались испуг и тревога. Были в толпе женщины, которые прятали лица под дупаттой и спешили отвернуться, а также мужчины, которые отводили глаза от бедной девушки, когда ее вели мимо. Джамиль видел, как некоторые брали под локоть своих жен и уходили с ними домой.

– Не на что тут глазеть, – прошептал один из таких мужей супруге на ухо. – Такое уже обыденность, и, если честно, это пугает меня не на шутку. У нас ведь тоже дочери.

Эта реплика чуть не стала для Джамиля последней каплей. Он очень хотел вмешаться, но сумел сдержаться. Может, пир все-таки отпустит бедняжку, ограничившись предупреждением? В конце концов, о том, что она занималась с кем-то сексом в полях, свидетельствовал один лишь малолетний ребенок. Не будет же пир основывать жестокий приговор на пустом месте. Это даже для него слишком. Не убьет же он ее! Когда несчастную привели на площадь, ее камиз уже был изорван в клочья. Вскоре с нее сорвали и его жалкие остатки, и виновная предстала перед толпой в одном лифчике и шальварах.

– Тебе же не стыдно было перед тем красавчиком раздеваться, так чего же сейчас смущаться? Пускай весь мир увидит, какая ты. Зло и порок во плоти. Чудовище.

Девушка даже не пыталась прикрыться руками. Она рассеянно смотрела куда-то вдаль.

Джамиля так затрясло, что пришлось обхватить себя руками. Фарида, стоявшая рядом, положила руку ему на плечо.

– Даже не думай вмешиваться, – шепнула она мужу. – Не забывай: у тебя дома свои дети.

Братья девушки прилюдно плюнули ей в лицо, потом то же сделали сестры, мать и, наконец, отец, который доверил пиру право исполнить наказание. Джамилю хотелось думать, что именно внезапный прилив родительской любви помешал отцу бедняжки избить собственную дочь, но прямая как жердь спина и каменный взгляд красноречиво свидетельствовали об обратном. Несчастной девушке, обвиненной в том, что она влюбилась и отдала себя не тому парню, пришлось встать лицом к дереву шишам, а потом на спину ей посыпался град ударов. Она и пальцем не шевельнула, чтобы защититься. Конечно, это было бы бессмысленно, но Джамиль понимал, что дело в другом: просто бедняжка слишком измучена и хочет, чтобы все поскорее закончилось.

«Вот накопим с Калимом денег и перевезем вас к себе, в Лахор, – обещала дочь. – Жизнь в деревне – настоящая отрава».

Джамиль почувствовал, как на лбу выступили свежие капли пота, и снова откинулся на спинку стула. Абида права: в деревне их подстерегают опасности. Но денег на переезд нет. Если не произойдет чуда, Джамиль здесь и умрет, он это понимал. Утешало его лишь одно: что его руки не запятнаны кровью родной дочери.