– Так вот, учитывая, что Джейк считает меня Лили… Я увидела твоего папу, а он начал окликать меня по имени, и я так испугалась, что он спалит меня перед Джейком, что пришлось идти на крайние меры, чтобы его остановить.

– Ну да, теперь получается куда более осмысленно, – подбодрила Олли. – И на какие именно?

– Я его поцеловала.

– Папу? – Олли чуть не упала со стула.

– Нет! – Лидия невольно захихикала. – Джейка!

– ЧТО?! – На этот раз Олли со стула не упала, а вскочила, почти утыкаясь лицом в экран. – Почему ты сразу с этого не начала?

Лидия пожала плечами.

– Ты меня отвлекла всей этой арифметикой с часовыми поясами.

– Забудь про часовые пояса! – потребовала Олли, тараща глаза. – И как оно было?

– Ну-у-у…

– Плохо?

– Нет!

– Хорошо? – Олли приподняла бровь.

– Ага. – Лидия невольно покраснела.

– Ради всего святого, простым «ага» ты от меня не отделаешься! – У Олли было такое выражение лица, точно она уже вне себя. – Так о чем идет речь – от поцелуя в лобик от пана Митека до, я не знаю, восьми-девяти баллов по шкале Рихтера?

Лидия поморщилась.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Уф! Ты безнадежна! – Олли закатила глаза. – Ну ладно, по самой обычной шкале. От одного до десяти.

Лидия не колебалась ни секунды.

– Десять.

– Ма-а-ам! – Олли заверещала так, что колонки компьютера еле передавали этот писк.

Однако Лидия покачала головой. От восторга дочери ей сделалось неуютно.

– Олл, это ровным счетом ничего не значит. Один абсолютно умопомрачительный поцелуй – и только.

Лицо Олли смягчилось.

– Мам, да ты послушай себя.

Лидия снова покачала головой.

– Я люблю твоего отца, – произнесла она медленно и настойчиво. – И хочу быть именно с ним.

Олли поджала губы.

– Ты уверена?

Нет.

– Да, – быстро отозвалась она. А потом все-таки тихонько добавила: – Скорее всего.

Олли кивнула, задумчиво потирая подбородок.

– Можно я тебе честно скажу?

Лидия засмеялась.

– А обычно ты со мной как разговариваешь?

– Тебе это может не понравиться.

Снова смех.

– Мне чаще всего и не нравится.

Однако выражение на лице Олли оставалось смертельно серьезным, и грудную клетку Лидии сжали холодные щупальца страха.

– Я… э-э-э… – Олли глубоко вздохнула и попыталась снова. Ее нерешительность была отчетливо видна даже в маленьком окошке видеочата. – Я считаю, тебе лучше не сходиться с папой обратно.

Сердце у Лидии упало, лицо вытянулось.

– Что-что?

– Мне кажется, вам лучше не сходиться обратно. – На этот раз Олли молчала дольше, а говорила еле слышно. – По-моему, ты была не так уж и счастлива.

Сердце Лидии так и остановилось в груди. Первым всколыхнулось отрицание.

– Ты ошибаешься, – пробормотала она – чисто рефлекторно: губы уже шевелились сами собой, а сердце металось в судорожных попытках нащупать истину.

Она ухватилась за ту единственную правду, которую знала наверняка.

– Я его люблю.

В улыбке Олли было столько нежности и понимания, что у Лидии чуть не разорвалось сердце.

– Я знаю. Я тоже его люблю, ты ведь понимаешь. – Она сдула упавшую на лицо волнистую прядь. – Для меня он лучший отец в мире, и ничто не заставит меня думать иначе. – Она подняла голову и, глядя прямо в лицо Лидии, произнесла слова, которым суждено было навеки изменить мир ее матери: – Но я не помню, чтобы он когда-то был особенно хорошим мужем.

Сперва Лидия не обращала внимания на маленькие трещинки, разбежавшиеся по сердцу.

– Он всегда заботился о тебе наравне со мной. Знаешь же, нам было столько, сколько тебе сейчас, когда ты у нас появилась, и ты никогда ни в чем не нуждалась.

– Знаю, – очень серьезно кивнула Олли. – И совершенно согласна. Но я говорю о том, каким он был с тобой.

Трещинки становились глубже.

Лидия нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Он всегда пытался… Ну я не знаю… – Олли неопределенно взмахнула рукой, подыскивая слова. – Сделать тебя лучше. Помню, мне это никогда не нравилось. – Одна сторона ее рта дрогнула в неуверенной улыбке. – Потому что я-то всегда считала, ты и так самая лучшая. Такая, какая есть.

И глубже.

Вот тут-то некая часть сердца Лидии и разбилась на мелкие кусочки – та, что хранила выцветающие воспоминания о якобы идеальной жизни, которую она потеряла.

Она так много времени провела, всецело фокусируясь на лишь одном пути, лишь одной желанной цели, что никогда даже не помышляла направить путь в иную сторону. Для нее существовало только два варианта: победа или поражение. Вернуть Адама или утратить его навсегда. Ничего больше для нее не существовало.

Но, может, есть и иной вариант.

– А почему ты только сейчас мне это сказала? – спросила она, разрываясь между горем и надеждой, как разрывалась все эти два года, но теперь уже по совсем иным причинам.

Дочка улыбнулась совершенно такой же улыбкой, как у ее отца, но в то же время совершенно другой, и ответила из-за разделявших их девяти тысяч и ста двух миль:

– Потому что мне кажется, ты наконец готова это услышать.

* * *

Когда Лидия, все еще в пижаме, пришлепала на кухню на следующее утро, было уже почти одиннадцать. Она спала урывками, а сны ее были такими яркими и живыми, что ей всякий раз требовалось несколько минут на то, чтобы осознать, что это лишь сон.

Порывшись в хлебнице, она сунула в тостер пару ломтиков и зевнула, чувствуя на себе горящий взгляд Аги из другого конца комнаты.

– Доброе утро, мама, – сказала она, не оборачиваясь, и улыбнулась сама себе, услышав тихое поцокивание языком.

– Ты сегодня поздно.

В голосе Аги слышались резкие нотки, в чем, впрочем, не было ничего необычного. Лидия вовсе не всегда могла с уверенностью сказать, ругает ее мать или утешает.

– Плохо спала, – отозвалась она, вытаскивая из холодильника масло, и наконец повернулась к матери.

Ага сидела за дальним концом стола с неизменным своим суровым выражением на лице, сжимая в ладонях чашку горячего чая с лимоном. Мать окинула Лидию быстрым взглядом, а потом глаза их встретились.

– Лицо у тебя сегодня уже не такое красное, – заметила Ага все тем же тоном. – Я же говорила, чай поможет.

Ага свято верила, что черный чай или чеснок при правильном применении способны исцелить любую хворь. Увидев вчера покрасневшее лицо дочери, она громко охнула и заставила ее добрых полчаса пролежать с четырьмя свежезаваренными чайными пакетиками на самых пострадавших местах. И это подействовало, хотя Лидия ни за что не признала бы вслух правоту матери.

– Скорее не чай, а лосьон для обгоревшей кожи, – возразила она, изо всех сил стараясь подавить улыбку. Вытащив из ящика рядом