судьбу за то, что со мной в одной лодке оказался именно Карась. Он, в отличие от многих, насчет партийной элиты не имел никаких заблуждений. Более того, как бывший вор, Мишка вообще с очень большим предубеждением относился ко всем чекистам, кого не знает лично. Для него они на генетическом уровне — легавые. Он на войне оказался не из любви к партии и товарищу Сталину, а потому что хотел защитить Родину.

Капитан мои доводы выслушал молча. Не перебивал, не матерился. Курил и смотрел в стену.

Потом сказал ровно то, что я от него ожидал:

— Ты понимаешь, о чем говоришь? Напасть на конвой контрразведки. Там наши парни. И Ильич за баранкой.

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. Это тебе не немца в допросной травить. Узнает начальство — окажемся возле стенки быстрее, чем ты успеешь заикнуться про настоящее назначение «Колокола». Узнают свои — мы в их глазах станем ссученными крысами.

— Понимаю, Миша, — настойчиво повторил я, глядя Карасю прямо в глаза. Сейчас никаких манипуляций, только искренняя, чистая правда. Наконец-то. — Но другой дороги у нас нет. Ты знаешь все. Никто не знает, а ты знаешь. Не можешь не понимать, насколько важно уничтожить Борисова.

Капитан сунул руку в карман, вытащил монету, почти две минуты гонял ее в пальцах. А потом выдал мысль, которую я умом понимал, но не мог сообразить, как исправить.

— Вдвоем нельзя. Мы не успеем и шага сделать в сторону Борисова, нас положат. Да и потом… — Карась подкинул монету, поймал ее и сунул обратно в карман. — Что-то тут не бьется, старлей. Ивашутин, конечно, спешит. Это понятно. Но дураком его не назовешь. Думаю, он прекрасно понимает, Борисов не просто так поднял этот кипиш со схроном. Велика вероятность, что следом за первой группой будет двигаться вторая. Как прикрытие. Думаю, генерал-майор планирует выманить помощников предателя. А нас двое. Я многое в этой жизни исполнял. Такое, на что ни один разумный человек не подпишется. Но в два рыла отбивать предателя у толпы оперов… Соколов, ляжем прямо там.

— И что тогда?

— А то, старлей, что нам нужна помощь. И взять мы ее можем только в одном месте. У блатных. Тогда всё складывается красиво. Кто отбил Хозяина? Уголовники и криминальные элементы. За кого их примут? За остатки «Черной кошки». Но вместо бандюков на самом деле мы подключим людей Фимы. Он обещал помощь. Сказал, приходи Артист, вот и приду.

Я тогда с минуту молчал, переваривая. Мишка был прав. Абсолютно прав. Один только нюанс не укладывался в моей голове.

— А зачем это блатным?

— Поверь, у меня найдутся аргументы, — усмехнулся Карасев. — Фима подпишется. Только мы ему условие поставим. Ни один человек в конвое пострадать не должен.

На том и порешили. Правда, я до сих пор не понимал, как Мишка планирует заставить одесских воров и блатных помочь нам в таком опасном деле. Но с расспросами не лез. Раз Артист говорит, что все организует, значит, так оно и будет. А это сказал именно Артист.

Мы свернули с Прохоровской, когда Мишка вдруг задал вопрос.

— Соколов. Ты понимаешь, во что мне вся эта история встанет? Просто любопытно.

— Догадываюсь, — ответил я.

— Ни черта. — Он на ходу сплюнул себе под ноги. — Смотри сюда. Сегодня я приду к Фиме и попрошу. Не в гости зайду, не за долгом — попрошу. Артист придёт с протянутой рукой. И это полбеды. Через сутки вся Одесса будет знать, что кто-то навёл блатных на конвой контрразведки. Кто навел? Артист. А зачем марвихеру диверсант, предатель и бывший заместитель начальника контрразведки Центрального фронта? Где Артист вообще был последние три года, чем занимался? Вот за это возьмутся всерьёз. Раньше не брались, некогда было и незачем. Теперь возьмутся.

Он остановился, повернулся ко мне.

— Они поймут правду не завтра, так послезавтра. А потом кто-нибудь Лёву на пересылке встретит. Все сложится.

— Миша…

— Не перебивай. Я тебе не жалуюсь, я цену называю, чтоб ты знал.

Он двинулся дальше по улице.

— К вечеру сегодняшнего дня Миша Артист закончится. Останется капитан Карасев, и всё. Не то чтобы я сильно горевал. Но… Ты когда-нибудь думал, старлей, что будет после войны? А, да, — Карась махнул рукой, — ты и так знаешь. А я вот иной раз начну кумекать и тошно становится. Это сейчас на мои прошлые грехи глаза закрыли. Победа стоит любой цены. А потом, как только фрица раздавим, сразу всё вспомнится. И дадут мне пинка под зад. Это в лучшем случае. Вот только обратная дорога к прежнему ремеслу уже будет закрыта.

Я топал рядом с напарником и молчал. Сказать мне было нечего. Тем более уж кто-кто, а я прекрасно знаю, что после войны хреново будет не только бывшему марвихеру Артисту. Полетят с пьедесталов те, кто заслужил почет и уважение кровью.

Знакомый двор встретил нас бельевыми верёвками крест-накрест. У входа в подвал на перевёрнутом ящике сидел долговязый парень в кепке. Заметив нас, сразу вскочил на ноги.

— Артист к Фиме, — коротко сказал Мишка.

Парень смерил его взглядом, скрылся за дверью. Вернулся через минуту.

— Проходите.

Мы спустились по ступеням. В подвале горела всё та же коптилка. Смотрящий сидел на топчане, накинув поверх исподнего пиджак. Босой, взлохмаченный, с помятой физиономией.

Двое шестёрок торчали по углам, сонные и оттого особенно злые.

— Артист, — произнёс Фима. — Ты знаешь, который час? Уважаемых людей будят в шесть утра только в двух случаях. Если кого-то убили, или скоро убьют. Но раз пришел, присядь, поговорим. И пусть твой молчаливый корешок тоже присядет.

Я садиться не стал. Так и остался у входа, привалившись плечом к косяку. Мишка тоже приглашение проигнорировал, сразу перешел к делу.

— Хозяина знаешь? — спросил Карась в лоб. Сегодня он явно не был настроен жонглировать словами.

Вся сонная леность с Фимы слетела разом.

— Знаю, — сказал он совсем другим голосом. — Который «Черную кошку» под себя подмял. Одесса слухами полнится. Только люди говорят, взяли его. Следом за Гаркушей и Бибергалом. Правда, если не брешут, он в отличие от корешей не в угро чалится, а на Маразлиевской.

— Верно говорят, — усмехнулся Карась. — Сегодня в четырнадцать тридцать его повезут в определенное место. Конвой не сильно большой. Две машины. В первой скорее