сам присмотрю. Но если вам так интересно, Шахид будет спать во дворе, вместе со мной, а не с Абидой.

Пир фыркнул.

– Мы все знаем, какой ты внимательный. Она у тебя по полям шастала, да так, что огромный живот нагуляла.

Джамиль повернулся к Шахиду:

– Начни-ка снимать эту сцену на телефон, а потом отцу отправь. Пусть сообщит в ближайший участок, как тепло нас тут принимают.

Пир сжал и разжал зубы.

– Я полиции не боюсь. Если отец девушки не желает беречь ее честь, что тут скажешь? Но когда мы их застанем за непристойностями или кто-нибудь из жителей пожалуется на твоих ребятишек, на мою доброту не рассчитывай. – Старейшина коротко кивнул и ушел с дороги.

Абида со вздохом опустилась на сиденье джипа и только тогда поняла, что последние минуты почти не дышала.

– Может, приезд сюда был ошибкой? – пробормотал Шахид, пока они проезжали сквозь маленькую брешь в людской стене, которую для них сделал пир. – Еще можно повернуть назад.

Но его будущий тесть покачал головой.

– Если это и ошибка, мы уже на месте, а пир выделываться не станет, если вести себя примерно. Он бы и рад казаться всесильным, только на самом деле смертельно боится полиции. Как и всякое хулиганье, в глубине души он ужасно труслив. И теперь, зная, какое положение занимает твой отец, точно присмиреет. Будет думать лишь о том, как свои грешки скрыть. А скоро мы уже уедем отсюда.

Абиде не понравилось, что отец запугал пира именем Маджида, но возражать она не стала. Трудно было отделаться от чувства, что они снова чудом избежали смерти. Напрасно она думала, что за время ее отсутствия порядки в деревне изменились к лучшему.

* * *

Пока Шахид мирно спал, она любовалась им. Безумно хотелось крепко-крепко его обнять, но Абида боролась с собой. Ему нужно как следует отдохнуть перед возвращением в Лахор, да и тревожить отца, спавшего рядом, не стоило.

Несколько недель они прятались в деревне, пока Джамиль с Фаридой потихоньку – так, чтобы не вызвать подозрений, – собирались к отъезду, и вот подошло время возвращаться в Лахор. Абиду совсем не радовала мысль о новой встрече с отцом Шахида, но тот снял им дом в приличном районе, вдали от криминальных кварталов, и теперь семье было где жить. После смерти Раны Хамида его дружки лишились «крыши» в полиции, и их быстро арестовали. Джамиль вздохнул с облегчением, когда узнал, что и Шершаха бросили за решетку. Теперь можно будет жить спокойно.

Правда, они пока не понимали, что им делать в Лахоре. Маджид пообещал помогать сыну деньгами – и это было вполне ему по карману, учитывая, сколько лет он брал взятки, но Шахиду все равно предстояло найти работу. Впрочем, он вроде бы не возражал. Куда больше Абиду тревожило, чем займутся в Лахоре ее родители. Даже если продать деревенский дом, денег точно не хватит на покупку жилья в городе.

Она задумалась о матери. По натуре Фарида была реалисткой. Узнав о планах перебраться в Лахор, она сказала:

– Если надо, поехали, что тут рассуждать? Я буду молиться о том, чтобы ты была счастлива в новом доме, моя дорогая. Ты как никто этого заслуживаешь.

Даже отец, как ни удивительно, излучал оптимизм.

– Хватит с нас уже деревенской жизни. В Лахоре наверняка подвернется для меня работенка. А может, я даже мясную лавку открою. У горожан-то наверняка больше денег на мясо, – рассуждал он, и глаза у него сияли от предвкушения. – Для меня это целый новый мир!

Небо уже бледнело, приближался рассвет. Абида встала с постели, взяла на руки спящую Шакилу и осторожно, чтобы никого не разбудить, вышла во двор. Зима близилась к концу, но утром было так холодно, что изо рта шел пар. Абида закутала и без того тепло запеленатую Шакилу в шаль и покрепче прижала к груди, но малышка даже не заворочалась, до того сладко спала.

Абида вышла на дорогу и направилась в центральную часть деревни. У нее оставалось здесь еще одно, последнее дело.

Она понимала: опасно бродить одной по улицам, на которых живут люди, совсем недавно жаждавшие ее крови, но в этот раз не могла никого взять с собой. Она шла к улице, где стояли дома побогаче, и гравий шуршал у нее под подошвами. Нужный дом располагался почти по соседству с жилищем пира, и трудно было представить, что сделает с ней старейшина, если увидит. Абида спрятала лицо, оставив открытыми только глаза, и постучала в ворота.

Ей долго не открывали, но наконец на улицу вышла мать Калима, Аиша. Она разительно изменилась: вместо прямой как жердь женщины с извечным презрением в прищуренных глазах перед Абидой стояла согбенная старуха с темными кругами под глазами.

Увидев бывшую невестку, Аиша разрыдалась.

– Зачем ты пришла? Зачем бередить мои раны?

Абида не знала, что ответить. Зачем же она пришла? Ей захотелось успокоить мать Калима, но в последний момент она передумала: такая женщина вряд ли примет от нее слова утешения.

– Мы ведь были родственниками, – начала Абида. – Вот я и решила спросить у вас… как у него дела. Как поживает Калим? – Ну всё. Она смогла произнести это имя.

И только тогда поняла, до чего же ей в самом деле хочется разузнать о его судьбе. Обрел ли он счастье после того, как продал ее? Не пытался ли отыскать свою дочь? Не женился ли еще раз (хотя она слабо себе представляла, кто в здравом уме пойдет за такого человека, да еще наркомана).

Мать Калима уставилась на Абиду.

– Так ты ничего не знаешь?

– Знаю только, что он устно развелся со мной, когда… когда мы расстались. С тех пор я о нем ничего не слышала, – ответила Абида. Аиша, должно быть, ее ненавидит, но женщина не виновата, что ее сын продал Абиду в бордель. Рассказывать такое матери, пожалуй, слишком жестоко.

Аиша горестно взглянула на нее.

– Мы не знаем, где Калим. Когда стало известно о его зависимости, мы положили сына в больницу. Отец нашел его в какой-то канаве в Анаркали. Он был тощий, как спичка, и бормотал что-то невнятное. Но недавно нам передали, что он сбежал, и теперь никто не знает, где его искать, – заламывая руки, рассказала она. – Мой единственный сын! Что же мне делать?

– Спасибо вам за честность, – сказала Абида. Она думала, что разговор о Калиме пробудит в ней злость или печаль, но ничего не почувствовала, точно с ней поделились новостями о совершенно незнакомом человеке. Впрочем, нет: незнакомцу она бы посочувствовала, а вот к Калиму не испытывала ничего. Для нее