втайне насмехаешься, а от случайного прикосновения содрогаешься? Не значит ли это ждать не дождаться отъезда нелюбимого мужа, считать часы, остающиеся до окончания визита сестры, жить и дышать только одной надеждой, в которой не смеешь сознаться самой себе? Не значит ли это – губить себя?!

Белинда опять закрывает лицо руками, и снова нестерпимым кажется ей дневной свет. А внутренний голос с неумолимой ясностью и отчетливостью твердит: «Да! Да! Да!»

* * *

Часа два спустя профессор, подняв лицо, раскрасневшееся от продолжительной укладки чемодана, видит входящую к нему бледную жену.

– Я пришла помочь тебе, – говорит она апатичным и безучастным голосом.

– Ты поздновато спохватилась, – нелюбезно отвечает он. – Если бы я дожидался твоей помощи, то не далеко бы уехал.

– Я прощалась с Сарой, – отвечает Белинда в свое оправдание и безо всякого раздражения в голосе.

– Она уехала ровно три с половиной часа тому назад, – сухо возражает профессор, бросая взгляд на часы.

Белинда не спорит с ним и, опустившись на колени на пол, начинает бесцельно перебирать дрожащими руками книги, раскиданные по ковру.

– Пожалуйста, осторожнее! – резко вскрикивает Форт. – Ты не помогаешь мне, а только создаешь беспорядок.

– Их следует уложить, не правда ли? – спрашивает Белинда, поднимая тяжелый фолиант и смиренно глядя на мужа снизу вверх.

– Я вынужден оставить труды Августина, Иринея[138] и многие другие книги, так как везти их с собой слишком дорого, – отвечает профессор, глядя сквозь очки на свои разбросанные сокровища. – Я, впрочем, не особенно сожалею об этом, так как не беру с собой секретаря…

Как она побледнела! Неужели она чего-то внезапно испугалась?

– А почему же ты не берешь секретаря? – спрашивает она тихим голосом. – Почему… почему ты не берешь меня?

Он переводит взгляд с Иринея на ее лицо; но, очевидно, ему приятнее было глядеть на первого, чем на второе.

– Ты ни разу не выразила желания ехать со мной, – холодно отвечает он.

Белинда опускает голову, и мучительное сознание своей вины вызывает краску на ее бледных щеках.

– В самом деле? Но ведь я думала, что тебе не нужна.

Прежде чем ответить, Форт молчит довольно долго, а сердце у нее все бьется, бьется… Вдруг он примет ее предложение! Но первые же слова, которые муж произносит, успокаивают ее.

– Я не вижу ни малейшего смысла в подобной перемене планов, – отвечает он тоном, ясно показывающим, как ему досадно само это предложение. – Я отправляюсь на поиски здоровья; в этих поисках ты, к счастью для себя, не имеешь никакой нужды.

Она глубоко вздыхает с облегчением. Но теперь, когда опасность того, что ее просьба будет принята, миновала, угрызения совести сильнее заявляют о себе. Обидная фраза Сары снова звучит в ушах Белинды.

– Ты… Ты забываешь, что я остаюсь здесь совсем одна, – говорит она, нервно роясь в только что уложенном чемодане.

– С тобой остается моя мать.

Белинда пожимает плечами.

– Неужели ее можно считать обществом?

От столь несвоевременной оппозиции лоб профессора собирается в досадливые морщины.

– Если ты так боишься остаться наедине с самой собой, то можешь пригласить сестру приехать разделить с тобой одиночество.

Опять Белинда виновато опускает голову.

– Она… она не может ко мне приехать.

– Я так и знал, – отвечает он с неприятной усмешкой, – но вряд ли ты можешь упрекать меня за это.

Новая пауза. Белинда бесцельно оборачивает бумагой один из томов, которые оказались не нужны ему и которым не суждено совершить путешествие в Альпы. Она сделает еще одно усилие. Если и оно не увенчается успехом, никто, даже Сара, не сможет ее упрекнуть.

– Ты не думаешь о том, что мне будет здесь очень тоскливо одной? – спрашивает Белинда, робко поглядывая на мужа.

– Ты всегда говорила мне, что не любишь, мало того, терпеть не можешь всякие развлечения, – раздражительно отвечает он.

– Не теперь, не теперь! – лихорадочно заявляет она. – Прежде я не любила, а теперь люблю. И даже если бы не любила, то подумай… четыре месяца пробыть совсем одной!

– Ты очень преувеличиваешь, – резко возражает профессор. – Многие из жителей Оксбриджа уезжают не раньше конца июля, а другие возвращаются уже к началу сентября.

– Какое мне до них дело, – волнуется она. – Чем они мне помогут?

Форт молча пожимает плечами, словно давая понять, что тратить слова на человека, запутавшегося в тенетах непоследовательности и нелогичности, – лишь напрасно сотрясать воздух.

– Ты помнишь, что я молода? – говорит Белинда жестким, хотя и тихим голосом, вставая с колен и подходя к нему.

– Мне трудно забыть об этом, – сварливо отвечает профессор, – так как ты имеешь любезность напоминать мне об этом факте достаточно часто.

– Это только потому, что ты всегда ведешь себя так, как будто постоянно забываешь об этом, – возвышает она голос.

– Признаюсь, что не понимаю, какую роль во всем этом играет твоя молодость, – хмыкает Форт.

– В самом деле? – вспыхивает она как огонь. – Многие мужчины могли бы подумать, что я слишком молода, чтобы быть предоставленной самой себе; что я… я могу попасть в затруднительное положение!

Профессор снимает очки, протирает их и, не спеша надевая их снова, внимательно смотрит на жену.

– Я полагаю, – произносит он рассудительно, – что последнее замечание следует считать шуткой, хотя, признаюсь, не понимаю, в чем ее соль.

– О да, я так склонна к шуткам, – горько возражает Белинда. – Мы ведь так часто шутим друг с другом, не правда ли?

– Мне трудно признать такое замечание серьезным, – огрызается он. – В какое же затруднительное положение, позволь спросить, ты можешь попасть здесь, под кровом собственного дома и за мирным исполнением своих обычных обязанностей? Я считаю подобные опасения совершенно неосновательными.

Вместо ответа Белинда вдруг резко отворачивается – тягостное признание, готовое сорваться с ее уст, замирает у нее на губах под мужниной насмешкой.

– Ты, очевидно, питаешь ко мне самое лестное доверие, – вторит она его тону. – Не знаю только, чем я его заслужила.

Профессор не отвечает и сосредоточивает все свое внимание на фолиантах, взвешивая необходимость каждого из них в качестве спутника в путешествии; вид его ясно говорит, что тема исчерпана и он решительно отказывается далее обсуждать столь нелепый предмет.

Белинда стоит рядом, в нерешительности наблюдая за мужем.

– Я не понимаю, зачем мы язвим друг другу, – говорит она наконец упавшим голосом. – У меня и в мыслях не было насмехаться, когда я сюда шла. Я пришла, чтобы со всей… искренностью (он не замечает легкого колебания, предваряющего последние слова) попросить тебя: возьми меня с собой. Возьмешь?

На такую категорическую просьбу муж обязан дать столь же прямой ответ, хотя было очевидно, что он бы с большим удовольствием этот