– Я решительно ничего не понимаю, – с неудовольствием произносит профессор. – В самый последний момент, когда все мои планы тщательно продуманы и их пересмотр доставил бы мне величайшие неудобства, ты вдруг являешься с предложением, способным их разрушить. Будь у тебя веские причины… (У нее было достаточно веских причин, видит бог! Но, глядя на суровое и лишенное любви лицо, больше напоминающее маску, Белинда чувствует, что готова скорее претерпеть мучительную смерть, чем открыться мужу…) …но так как, – продолжает профессор с видом холодного судьи и не считая нужным закончить предыдущую фразу, – все это, очевидно, пустой каприз…

– Это не каприз! – горячо выдыхает Белинда в крайнем возбуждении.

– Если это не каприз, нет ничего проще, чем доказать это, – хладнокровно возражает Форт и поворачивается к ней спиной.

За его спиной Белинда взмахивает рукой – жест человека, уступающего силе обстоятельств, признающего поражение. Разве он не прав? Разве на его стороне нет видимости разума и справедливости? Почему бы не смириться и не перестать настаивать? Но что-то толкает ее на последнюю попытку. Хотя она трижды потерпела неудачу и при каждом новом фиаско ее сердце подпрыгивало в радостном облегчении, она решилась просить еще раз.

– Ты же знаешь, что у женщин никогда не бывает веских причин, – говорит она со смехом, напоминающим рыдание, и голосом более нежным, чем тот, что она обычно считала достаточно мягким для разговора с мужем. – Но иногда интуиция лучше руководит ими. Я… я думаю… я полагаю, что будет лучше, если ты возьмешь меня с собой!

Профессор резко поворачивается к ней, взбешенный ее настойчивостью.

– Быть может, ты будешь так добра и изложишь мне причины? – произносит он. – При условии, само собой разумеется, что они будут таковы, какие человек в здравом уме может позволить себе выслушать.

– Я не буду мешать тебе, – смиренно продолжает Белинда, решившись даже на то, чтобы положить руку на рукав его сюртука. – Конечно, мое общество не станет для тебя великим приобретением, но я могла бы быть полезной: я могла бы укладывать и разбирать твои вещи; я уже досконально изучила все твои привычки. Было бы странно (с печальной усмешкой), если бы я их не знала; а если бы у тебя повторился один из твоих приступов, я могла бы ухаживать за тобой!

Она все сказала и теперь, замирая, ждет решения своей участи. Некоторое время Форт молча и подозрительно оглядывает ее.

– Это будет совершенно бесполезной тратой денег, – говорит он наконец.

– Я не рассчитываю ни на какие удобства, – продолжает упрашивать она тем ревностнее, чем страстнее жаждет отказа. – Я не пью вина и ем совсем немного.

– Вот еще выдумала! – возражает он с гневной насмешкой. – Неужели ты так наивна, чтобы полагать, будто счета в отелях меняются в зависимости от количества проглоченных тобой кусков?

– Я ничего не имею против третьего класса; я никогда не попрошу отдельной комнаты; я готова переносить любые лишения, – дрожащим голосом настаивает она.

– Без сомнения! Без сомнения! – язвительно отвечает он. – Но все-таки это увеличит путевые расходы вдвое.

– Ну и что с того? – твердо произносит Белинда (это последний ее призыв, и потому должен звучать не притворно, а совершенно искренне!). – Какое это имеет для тебя значение? Ты человек состоятельный, и… – она немного понижает голос, – у тебя нет наследников.

Быть может, последний довод не самый удачный. Ни одному мужчине не нравится напоминание о том, что он одинок в этом мире и у него нет продолжения в грядущих поколениях. Во всяком случае, при этих словах лицо Форта принимает выражение еще более негодующее, чем прежде.

– Довольно об этом, – произносит он тоном, не терпящим возражений. – По причинам, которые лично я считаю вескими, – а чужое мнение меня не волнует, – я принял окончательное решение. Больше ни слова об этом.

– Как тебе угодно, – отвечает Белинда, покорно склоняя голову, причем ее щеки вдруг покрываются ярким румянцем, а в глазах загорается прежний живой блеск. – Конечно, тебе лучше знать, как поступить, но мне доводилось слышать поговорку, что некоторые берегут пенни, да теряют фунты.

Глава X

Пусть было все безумно и скверно,

но как это было сладко![139]

Профессора нет уже целую «пасторскую неделю»[140]. Все это время миссис Форт испытывала на прочность искренность своего стремления к уединению и не нашла, чтобы оно ослабело в ходе этого опыта. Быть может, необычайная чистота совести поддерживает в ней бодрость духа; ведь все мы знаем – будь то положительный или отрицательный опыт, – что нет спутника веселее, чем чистая совесть. Только она придает вкус пище и дает такой стимул к деятельности. И кто же может обладать этой невинной роскошью в большей мере, чем Белинда? Разве не умоляла она мужа со смиренной настойчивостью позволить ей сопровождать его в путешествии? И когда ей было отказано, разве не позаботилась она с истинно супружеской тщательностью о каждой мелочи, которая могла бы понадобиться ему в этой оздоровительной поездке? В том, что он отправился туда один, ее точно нельзя упрекнуть.

Забыла ли она его спиртовку «Этна»? Его одеяло из гагачьего пуха или надувную подушку? Не упустила ли она – как могла бы легко сделать иная, во многих других отношениях достойная супруга, – жестяную банку с овсяным печеньем для улучшения пищеварения? Недоставало ли в его дорожном сундуке хотя бы одной из его сердечных капель, печеночных пилюль или болюсов от сплина?

Что, как не сознание долга, исполненного столь дотошно, позволило Белинде так невозмутимо и чистосердечно помахать вслед уезжающему экипажу и с такой ясной улыбкой прокричать «Bon voyage!»[141] тому сокровищу, для которого этот наемный экипаж служил футляром? Изображать печаль было бы нелепо – муж понимал это так же ясно, как она сама; но в том, чтобы пожелать ему доброго пути, не было ни капли лицемерия.

Возвращаясь по гравиевой дорожке, Белинда останавливается, чтобы поднять маленький камешек. Как ярко он блестит!

Что это? Может, агат или берилл?

– Пф! – она бросает его на землю. – Это всего лишь галька: просто недавний дождь и теперешнее яркое солнце на время превратили его в самоцвет.

Но точно такая же чудесная метаморфоза произошла со всем, что она видит. Никогда еще кусты роз «Капитан Кристи» у окон профессорского кабинета не казались такими благоухающими, никогда еще ее маленькая мещанская гостиная не представлялась такой уютной – вся в золотых пылинках, задорно пляшущих солнечных лучах. Даже собаки, ее старые знакомые, сегодня кажутся какими-то веселыми гостьями, с более изысканными манерами и хвостами,