class="p1">Церковная служба была из тех кратких и осовремененных, что заставляют нас дивиться долготерпению наших предков; и все же Белинде она кажется бесконечной. Поет ли она, преклоняет ли благоговейно колени или внимательно слушает – одна неотступная мысль, подобно назойливому комару, преследует ее. Белинда пытается подавить ее, но та возвращается вновь и вновь: «Когда это будет? Где это будет? Как долго это продлится?» Эта мысль не покидает ее при выходе из дверей церкви, следует за нею по пятам по дороге, залитой солнцем. Жужжит и изводит ее, требует ответа. Что ж, пусть! Ибо не дан ли этот ответ прямо сейчас?

На перекрестке неподалеку от ее дома, в стороне от расходящихся из церкви прихожан, стоит он. Единственный свидетель их встречи – молочник, беззаботно шагающий мимо со своим коромыслом. Хотя каждое мгновение со времени их разлуки было для Белинды лишь ожиданием и подготовкой к настоящему моменту, она вздрагивает, как будто то, что она видит, стало для нее полнейшим сюрпризом (в который она все еще притворно заставляет себя не слишком верить).

– Вы здесь? – произносит она с напускным удивлением, которое казалось бы натуральным, если бы только голос не дрожал и не был слегка неестественным. – Вы, кажется, свалились с облаков?

Риверс не сразу отвечает. Он еще не совладал с тем оцепенением, какое всегда производит на него вид Белинды после разлуки с нею, – впечатление, которое можно сравнить с тем, что испытывает человек при виде моря, Ниагары или любого другого подавляюще великого и грандиозного творения природы. Насколько она прекраснее, чем он ее помнил! Какой у нее набожный, целомудренный вид! Вероятно, и другие женщины до нее возвращались из церкви, держа в левой руке большие молитвенники и сборники религиозных гимнов, но ему Белинда представляется воплощением такой красоты, грации и святости, какого еще никогда не бывало в истории мира. Наконец Риверс приходит в себя.

– Разве это вас удивляет? – спрашивает он, все еще чувствуя головокружение. – Если вы помните…

– Я боюсь, что все ваши знакомые разъехались, – торопливо перебивает она его.

– Неужели? – отвечает он с безразличием, которое даже не пытается скрыть. – Вероятно. Даже, можно сказать, наверняка.

Уж не огромный ли молитвенник делает ее такой неприступной?

– Вы приехали из Йоркшира? – поспешно спрашивает Белинда, не допуская ни секунды молчания, явно желая удержать разговор в том светски-вежливом и церемонном тоне, который она для себя избрала.

– Да.

– Вам, верно, было жарко в вагоне? – спрашивает она, ускоряя шаг и глядя прямо перед собой.

– Я приехал ночным поездом.

– Вам нравится ездить по ночам? Мне – нет; я совсем не могу спать. А вы, должно быть, спали?

– Я не спал!

Последние слова звучат как бы упреком. Что с ней сталось? Неужели для того, чтобы выслушивать эти холодные банальности, он мчался к ней целую ночь на всех парах, мысленно проклиная медлительность железных колес, забывая о покое и жертвуя отдыхом? Спал ли он, когда впереди его ждал этот день, это «сейчас»? Как все это неправдоподобно!

Они подходят к ее калитке и останавливаются. Белинда не просит его войти и вообще не проявляет никакого стремления к гостеприимству. Но этого Риверс не ждет и не желает этого; он даже отказался бы войти, если бы Белинда – вопреки всему – его и пригласила. Он не желает вкушать хлеба-соли под кровлей профессора Форта. Что-то подсказывает ему, что заминка перед прощанием будет мимолетной; если он не воспользуется настоящим моментом, Белинда уйдет, и ему останется лишь вернуться туда, откуда он только что прибыл.

– Вам понравится здешний воздух после милнторпского дыма и копоти, – с улыбкой, которую сама считает прощальной, говорит Белинда, берясь за щеколду.

– Что вы делаете по воскресеньям после полудня? – поспешно спрашивает он. – Вы заняты чем-нибудь?

– Что я делаю? – повторяет она с заминкой. – Что вы хотите этим сказать?

– Ходите ли вы в церковь на дневную службу? – Риверс торопливо засовывает руки в карманы, чтобы не поддаться непреодолимому желанию схватить ее и удержать.

Белинда бросает нерешительный взгляд на дом – взгляд, от которого страх Риверса перед ее бегством становится почти безумным, а желание ему помешать – нестерпимым.

– Н-нет, – медленно произносит она, – не часто.

– Что же вы тогда делаете? Вы ходите гулять?

Риверс не сводит с нее глаз. Будет ли вопиющим нарушением приличий, если он чуть дотронется до ее руки – тихонько, едва заметно… Проходит целая минута – долгие шестьдесят секунд, – прежде чем она ответила:

– Иногда… по обстоятельствам… если нет дождя… если я расположена.

– И… и есть ли у вас… какое-нибудь особенно любимое место?

Белинда снова оглядывается на дом, из-за закрытых дверей которого раздается нетерпеливый лай собак: они докладывают ей, что почуяли ее возвращение, и спрашивают, почему она медлит.

– Н… нет, никакого! – говорит она, поднимая щеколду. – Разумеется, – слова ее звучат с какой-то стыдливой поспешностью, – я люблю сады колледжей; кто же их не любит? Но, – добавляет она с внезапным раскаянием в этой уступке, – я нечасто туда хожу из-за собак; туда их не пускают.

Она отворила калитку и вошла. У него остается всего полминуты.

– Который же ваш любимый? Какой вам нравится больше всего? – с отчаянием кричит Риверс ей вслед.

– У меня нет любимого. Не знаю; я все люблю одинаково.

Она уже достала свой ключ и вставляет его в замок.

– Значит, вы не хотите мне сказать! – с жаром произносит Риверс с дрожью разочарования в голосе и, сняв шляпу, поворачивается, чтобы уйти.

Но в то время, как он тихо бредет по дороге, убеждая свое сердце, что он сам разыграл дурака (он ни за что не допустил бы мысли, что его прекрасная леди могла его одурачить), до него доносятся тихие – чуть громче шепота – слова:

– Многим больше всего нравится сад колледжа Святой Бригитты.

* * *

Белинда, как обычно, обедает одна. Главное и, быть может, единственное преимущество вкушения пищи в одиночку состоит в том, что вы не обязаны есть больше, чем вам хочется; и если по какой-то причине аппетит покинул вас, некому делать замечания по этому поводу. Если же вдобавок у вас в союзниках два четвероногих обжоры, что стоят на задних лапах по обе стороны от стула, то стоит вам только отвлечься – и… даже слугам не откроется правда о вашем нежелании есть.

Для Панча и Слатти навсегда осталось загадкой, почему в это июньское воскресенье их столь по-королевски накормили жареными говяжьими ребрышками.

После обеда Белинда, согласно своим обычным обязанностям, отправляется дежурить в комнату свекрови на положенные два часа. Сегодня ей приходится просидеть там дольше