я был с сестрой. Бедная девочка! Ей так хотелось побывать в театре; она так давно не имела такой возможности. Она гостила у тетки, и та подарила нам два билета в партер. В противном случае, – добавляет он со смехом, – тогдашнее состояние наших финансов позволило бы нам разве что галерку.

Итак, все объяснилось! И как просто, как очевидно! Разве во всем этом был хоть малейший повод для недоверия или ревности? Только безумная могла бы выстроить на этом свои подозрения! И все же именно из-за этой нелепой выдумки она решила пустить свою жизнь под откос! Проходящая мимо яхта, кренясь и лавируя, заставила их обоих очнуться и грести дальше.

Большая лодка тем временем причалила к берегу, чтобы высадить двух собак, у которых Сара якобы обнаружила признаки морской болезни; оказавшись на суше, те немедленно принялись безобразничать. Панч, который от свободы вовсе потерял голову, сначала игриво цапнул за ногу одну из задремавших лошадей (любезность, на которую та ответила яростным ударом копыта), а затем погнался за гусями, за что вожак с хлопающими крыльями и вытянутой шеей погнался за ним, грозно разинув клюв. Слатти же по только ей ведомым причинам сразу же пустилась галопом в кусты, поджав хвост. Поимка ее и увещевание Панча занимают столько времени, что пара в динги успевает уйти далеко вперед и, пройдя речную излучину, скрыться из виду. Они плывут фактически в одиночестве, так как ни двое мужчин с шестами, ни проносящийся мимо юноша в ялике не нарушают их уединения. Они говорят все меньше и меньше. Порой тишина становится слишком тягостной, и они заводят беседу, но тогда слова становятся слишком многозначительными, и они вновь поспешно умолкают.

И он, и она находятся на пике блаженства – того самого, за которое им придется платить, и они знают, что цена будет непомерной, так как наслаждение подобно скорпиону – оно носит жало в собственном хвосте. Само предвкушение конца придает их радости особую остроту. Жаворонок, затерявшийся в лучах солнца над их головами, мог бы стать их глашатаем, если бы только в их песне, в отличие от его, не звучал печальный припев: «Последний день! Последний день!»

Какое невыразимое, безрассудное ликование дарит теплый ветерок, нежный плеск волны о борта! Белинда засучивает рукав и, погрузив обнаженную руку в воду, принимается загребать ладонью, подражая движениям Риверса.

– Я помогаю вам! – восклицает она с улыбкой. – Я тоже гребу; чувствуете ли вы мою помощь?

Он не отвечает. Он медленно работает веслами, точно во сне, хмельным взглядом следя за этой опущенной рукой и омываемым потоком белоснежным запястьем. Ему все время кажется, что каждое последующее слово или действие Белинды прелестнее и лучше всех предыдущих. Но сейчас она превзошла саму себя. Он мог бы повторить слова Флоризеля, не изменив в них ни единого слога:

Что б ни делали вы, все превосходно.

Когда вы говорите, я хотел бы,

Чтоб говорили вы всегда. Когда

Поете вы, я б вечно слушал вас,

Так покупайте ж, нищим подавайте,

Молитесь и ведите все дела,

Всегда поя. А если вы начнете

Плясать, я в вас хотел бы видеть волну,

Чтоб вы вовек лишь так и колыхались,

Не зная дел иных. И каждый жест ваш,

Такой во всем особенный, венчает

Ваш нынешний поступок блеском прежних —

И в каждом деле вы божественны[131].

Они проплывают под плакучими ивами. Тополь колышет ветвями на фоне безупречной лазури неба над их головами. Послушный просьбе Белинды, Риверс оставляет ее, задумчивую и безмятежную, на подушках, а сам выбирается на берег, чтобы нарвать для нее цветов. Он возвращается с огромным букетом и кладет его ей на колени: желтые ирисы, вероника, незабудки – крупнее и ярче садовых, – веточка смолки, горсть звездчатки и припорошенные пыльцой лиловые злаки. Все это было сорвано наобум, но сложилось в такой идеальный букет, какого вряд ли можно было добиться, тщательно подбирая цвета и оттенки. Она говорит ему об этом. Был ли когда-нибудь мужчина столь по-королевски вознагражден за столь скромный дар?

Спутники снова обошли их; собаки вернулись на борт, и вся компания затянула веселую песню о собаке Франклина[132]:

Б-и-н-г-о – и звали его Бинго!

Как упоительно сладко и весело звучат над водой эти нелепые старые слова! Белинде и Риверсу приходится следовать за ними к месту встречи – маленькому сельскому трактиру «Форель», где им подадут чай. Его выносит в беседку над ручьем дородная служанка: толстые ломти хлеба с маслом, огромные куски простого пирога и чайный сервиз, в котором нет двух одинаковых чашек.

Сара, справившись с затруднением, возникшим из-за Беллэйрса, и вновь обретя легкомысленную уверенность в том, что сможет удержать свою «упряжку» в руках, пребывает в восхитительном расположении духа. В «Форели» слишком много других посетителей, чтобы продолжать распевать песни, но Сара развлекает компанию фокусами, которые не создают шума и не привлекают лишнего внимания, – например, вставляет полпенни в глаза и причудливо размещает монеты на других частях лица.

Белинда тоже охвачена безудержным весельем – таким же неистовым, как в тот злополучный день, когда они играли в жмурки. С монетами она управляется далеко не так ловко, как сестра, но по части бесшабашного задора почти превосходит ее. Однако, когда чаепитие и сопутствующие ему забавы подходят к концу – когда в прежнем порядке они пускаются в обратный путь, – это напускное оживление затихает, точно ветер на закате.

Пиршество почти окончено; воистину, с сотворения мира никто не вкушал его блюда с такой жадностью. Не познали ли они в каждом миге этого дня больше, чем в целом столетии обыденных, пресных радостей? Но теперь все близится к завершению, и срок платежа стоит у порога. Солнце клонится к горизонту; гуси отправились на покой, спрятав головы под крылья. Тени лошадей, длиннее теней жирафов, растянулись по лугу. Нужды в веслах почти нет – помогают ветер и течение; они плывут – о, как стремительно! – туда, где величественный купол и множество шпилей, становясь с каждой секундой все выше, указывают на место, где лежит прекрасный город.

Истекает последний час последнего дня. Когда солнце зайдет за эти кусты, все будет кончено. Последний час! О скольких вещах нужно успеть сказать! Но на языке и в уме вертится только одна фраза: «Мы видимся в последний раз!» Но даже и эти слова остаются несказанными, пока они не преодолевают больше половины пути