закрученными пуще прежнего. А пошлости и ругательства, изрекаемые попугаем, звучат сегодня совсем иначе, обретя небывалое прежде остроумие.

Белинда расхаживает из комнаты в комнату, обозревая свои владения. Теперь они принадлежат ей безраздельно, ей одной. Панч и Слатти каким-то чутьем догадываются, что теперь на их улице тоже праздник: они могут беспрепятственно валяться на креслах, ронять каминные щипцы и дразнить кошку сколько душе угодно. В доме больше нет расстроенных нервов, дурного пищеварения и высоколобой учености. Проходят часы и дни, а собаки и их хозяйка все так же веселы и не унывают.

Ежедневно Белинда видит, как проезжают мимо ее окон экипажи, тяжело груженные вещами и увозящие горожан на отдых. К морскому побережью тянутся многочисленные семейства (новый Оксбридж так и кишит маленькими детьми, которые, кажется, все родились в один день); молодые пары летят кто к Северному мысу, кто в горы. Белинда мысленно желает им всем хорошего отдыха и легкой дороги, но ни капли им не завидует.

Ей хорошо и дома; Англия для нее достаточно велика, а Оксбридж – прекрасен. Даже прощальные слова Сары, которые поначалу больно жалили, постепенно утратили свой яд. Сначала она вспоминает о них с негодованием, затем с полным равнодушием и, наконец, с некоторого рода философским пренебрежением и возвышенным прощением.

Подобная клевета оскорбительна для тех, кто ее произносит, а не для тех, в чей адрес она направлена, убеждает себя Белинда без тени лукавства.

Она не без удовольствия перебирает в уме список своих безупречно исполненных обязанностей. Пожалуй, лишь одна из тысячи могла бы справиться столь же добросовестно. Помимо выполнения всех поручений, оставленных мужем, она добровольно взялась за новое дело: решила составить полный каталог его библиотеки и устроить сюрприз к его возвращению. Что касается визитов к свекрови, то она не только не сократила их ни на минуту, но даже удлинила свое ежедневное дежурство на целый час. Сиделка готова целовать ей ноги за такую чуткость и бескорыстное облегчение ее труда.

Разве ее терпение хоть на миг пошатнулось под градом бессмысленных расспросов старухи? Можно ли превзойти ту тщательность, с которой она ведет дела профессора, или частоту и подробность ее собственных писем к нему? Она совершенно довольна собой и своими редкими развлечениями. Ей нечего скрывать: кто угодно может в любой момент заглянуть в ее жизнь – она безупречна и в труде, и в отдыхе.

Счастливые часы в саду – прополка бордюров вместе с собаками. Они лежат рядом и зевают во всю пасть, из чистой преданности терпя занятие, которому они не могут сопереживать. Собаки не видят в нем смысла: какой прок, скажите на милость, рыть яму, если у тебя нет кости, чтобы ее туда закопать? Долгие прогулки за город к деревням, прячущимся в тени вязов, через июньские поля, где человек посеял хлеб, а Бог добавил от себя маков; возвращение домой с охапками цветов, чтобы превратить весь дом в алое царство, пусть даже эта красота радует лишь ее собственный взор.

Никогда еще ее глаза не были так открыты миру. Никогда еще она не прислушивалась так чутко к самому сердцу великой матери-природы, чтобы слышать его биение. Только в этом году она открыла для себя всю музыку, что таится даже в писке комара или басовитом гудении майского жука. Никогда еще она не завязывала такой близкой дружбы с лесными птицами. Всю жизнь она, разумеется, знала, что песнь дрозда сладка, а жаворонка – восторженна. Но только теперь – так уж мы бываем невнимательны! – она по-настоящему расслышала песни «малых певцов», неприметных участников этого великого концерта. Этим летом, возможно, благодаря своей безобидности и одиночеству, она вошла к ним в доверие. Теперь она понимает их не только когда они поют, но и когда просто болтают друг с другом. Ей знакомы кухонные сплетни синицы, похожие на скрежет крошечной пилы, и щебет зяблика – она начинает тонко разбираться во всех их наречиях.

Собаки тоже по-своему наслаждаются жизнью, хотя и находят, что цветы пахнут скверно, а птичий шум безобразен и глуп – его и сравнить нельзя с пронзительными любовными серенадами ночных котов. Слатти, впрочем, постигло одно из тех разочарований, от которых не застрахованы ни собаки, ни люди. На целые сутки Панч пропал; и по той жизнерадостности, которую она проявляла в его отсутствие, и по глубочайшему унынию, совпавшему с его возвращением, стало слишком ясно: она-то надеялась, что он исчез навсегда.

Июнь на исходе, воздух пропитан ароматами цветов. Сегодня второе воскресенье, которое предстоит миссис Форт провести в одиночестве. Первое не было отмечено ничем особенным, и Белинда и не ждала, что оно будет иным. По правде говоря, она даже самой себе не признается, что предчувствует что-либо особенное в этот день. Тем не менее в это второе воскресенье она проснулась в таком состоянии невыразимого радостного возбуждения, что ей пришлось искать предлог, чтобы объяснить его самой себе. Воздух так чуден! Запах скошенного сена доносится теперь до самого центра города, его чувствуешь на улицах и на рынке; тем более он ощутим здесь, почти что за городом. Белинда всегда любила воскресенья, а в Оксбридже с его бесконечным перезвоном церковных колоколов этот день стал ее любимым вдвойне.

Она одевается с твердым решением ничего не изменять в своем обычном воскресном наряде и ничего не прибавлять к нему. Поступить иначе значило бы сознаться самой себе, что для перемены есть причина. Быть может, к этому примешивается и бессознательное суеверие: начинать заранее слишком уж уверенно готовиться какому-нибудь приятному событию – вернейший способ вовсе его не дождаться.

Белинда читает своей свекрови положенные на этот день библейские тексты с такой набожной отчетливостью, как если бы эта бедная старая леди могла следить за текстом или хотя бы понимать суть происходящего. Сама Белинда находит это занятие совершенно бесполезным, но это одно из поручений, оставленных ей мужем, и она ни за что не желает отказаться от его выполнения. Окончив чтение и сообщив свекрови известие о смерти ее мужа (которое та принимает с обычным радостным удивлением), Белинда весело и легко надевает шляпку, чтобы идти в церковь.

По дороге ей припоминается другая одинокая прогулка в церковь в Фолкстоне: тогдашняя жестокая стужа, скованная льдом земля и ее собственное, еще более оледенелое сердце. Она вспоминает несчастного, с которым тогда себя сравнивала. Как сильно все переменилось с тех пор – и земля, и она сама! Отчего переменилась земля, понятно: наступило лето. Но какая причина перемены в ней самой? Этот вопрос вспыхивает в ней тревожной искрой, но она предпочитает оставить его без ответа.