– Как ты предполагаешь прожить это время?

– Как живут все люди вообще.

Она опускается на колени на зеленый дерн и срезает одну за другой добрый десяток молодых, покрытых росой гвоздик, чтобы те скрасили сестре дорогу; делает она это осторожно и с той скаредностью, какая присуща истинным любителям цветов, выбирая лишь те, на которых нет бутонов – задача не из легких, так как почти у каждой распустившейся головки под душистым крылом уже прятался новый серо-зеленый росток.

– Буду есть, пить, спать и зевать!

– И ты уверена, что никакого другого развлечения у тебя не будет? – внезапно и вместе с тем медленно спрашивает Сара.

На мгновение садовые ножницы в руках миссис Форт перестают щелкать и замирают раскрытыми – точь-в-точь как те роковые ножницы из поэмы, что некогда срезали локон ее тезки[135]. И вот густой румянец, такой же яркий, как у распустившегося сегодня пиона, заливает ее лицо и даже молочно-белую кожу на ее согнутой шее.

– Я… я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – холодно произносит она, – о каком таком развлечении ты толкуешь?

– Белинда, – говорит Сара, порывисто опускаясь перед ней на колени и сжимая ее дрожащую руку – вместе с ножницами, гвоздиками и всем прочим – в своих маленьких ладонях, – нельзя ли мне снова приехать и разделить твое одиночество? Я, может быть, и не особо интересная собеседница, но все же тверже помню немногие известные мне факты, чем твоя бедная свекровь. Позволь мне приехать; мы выпишем сюда Джейн, пусть Панч устроит ей экскурсию по университету, – она рассмеялась, но не слишком уверенно. – Пожалуйста, позволь мне приехать!

Но руки, которые она сжимает с такой мольбой, не отвечают на ее пожатие. Лицо сестры отворачивается и не выражает ни малейшей тени удовольствия при этом предложении. Нелепое подозрение мелькает в уме миссис Форт: а не является ли предложение Сары заранее продуманным планом? Нет ли сговора между ней и Риверсом? Не в этом ли кроется секрет его страстного желания повторить свой визит в Оксбридж? Словом, чего только не придумает безумная ревность, нашептывающая всякий вздор уму, готовому верить ее внушениям.

Под предлогом того, что ей нужно продолжить срезать гвоздики, Белинда высвобождает руку; однако теперь былая внимательность покинула ее: нераскрывшиеся бутоны так же безжалостно срезаются ее ножницами, как и распустившиеся цветы.

– И ради этого ты откажешься от поездки в Каус[136] и Шотландию? – спрашивает Белинда сухо. – Но что же на это скажет бабушка?

– Мне решительно все равно, что она скажет, – отвечает Сара, скрывая глубокое разочарование от того, как было принято сестрой ее предложение. – Ты знаешь, что я никогда не обращала внимания на слова бабушки и что в этом, полагаю, и заключается тайна ее искренней привязанности и уважения, которые она ко мне питает. Если бабушка – единственное препятствие…

– Я не могу быть такой эгоисткой! – поспешно перебивает Белинда сестру.

– Какой же это эгоизм, если я сама этого хочу? – настаивает Сара. – Можешь удивляться моему вкусу, но мне бы и вправду этого хотелось.

Белинда поднимается с колен и принимается с лихорадочной поспешностью срезать цветы с куста дамасской розы для своего букета.

– Это совершенно излишне, – говорит она, неистово работая ножницами. – Ты борешься с ветряными мельницами. Я не жалуюсь и не боюсь одиночества. Я не считаю себя, как ты, несчастной, если пробуду пять минут наедине сама с собой!

В ее словах слышится такое нетерпение, что Сара неохотно уступает и больше не возвращается к этому вопросу.

Кеб стоит у дверей. Багаж – истинное проклятие извозчиков – уже водрузили на крышу. Панч, по просьбе миссис Форт (просьбе, явно не встретившей сочувствия у Слатти), остается гостить у нее.

Наступает минута расставания. Сара, очевидно, желает проститься с сестрой без свидетелей. Она отводит ту обратно в гостиную и запирает дверь.

– Белинда, – говорит Сара, холодно поцеловав сестру и глядя ей в лицо с той серьезностью, которую та видела на Сарином кукольном личике всего раза два или три в жизни, – Белинда, я умываю руки. Я хотела помочь тебе, как могла. У меня нет причин говорить это – я ничего не знаю, и ты мне, конечно же, ничего не скажешь; но я не могу избавиться от мысли, что ты губишь себя, а вместе с собой и Дэвида Риверса!

С этими словами Сара уезжает. Уезжает, не выглянув ни разу в окно кеба, не махнув рукой на прощанье, позабыв даже проститься с собаками или спросить, не желают ли они передать приветы Джейн.

В продолжение нескольких минут Белинда не двигается с места; стоит, где оставила ее сестра, неподвижно, словно оглушенная. Затем внезапно бросается в кресло профессора и закрывает лицо руками. Ей хочется провалиться сквозь землю. Дневной свет режет ей глаза. Ей хотелось бы задернуть шторы, закрыть ставни и забиться в темный уголок. Она губит себя, а вместе с собой и Дэвида Риверса! Кровь шумит в ее ушах, и этот шум обретает форму тех самых слов. Снова и снова. Как только фраза заканчивается, она начинается вновь. Долго ли она остается в этом положении – внешне неподвижная, как статуя, внутренне сгорая от жгучего стыда, – Белинда не знает. Но спустя какое-то время волна негодования захлестывает все ее существо, прогоняя стыд, и Белинда встает с места.

Как не стыдно родной сестре говорить ей такие вещи! Какое право, какой хотя бы малейший повод или оправдание есть у нее, чтобы так оскорблять ее? Губить себя! Скажите пожалуйста! Неужели исполнять со строгой, почти болезненной добросовестностью все унылые и тошнотворные обязанности ее безотрадной жизни – это значит губить себя? Отказаться от собственной юности и искромсать ее богатые дары, подгоняя под скудные нужды капризной старости, с которой она столь неудачно повенчана? Быть секретарем без жалованья, подневольной рабой без платы, безмолвной страдалицей – souffre-douleur[137] – без всякой надежды на освобождение? Быть узницей, оковы которой может разрушить одна только смерть, – значит губить себя? Если да, то она давным-давно погубила себя.

Белинда саркастически смеется, лихорадочно прохаживаясь по комнате. Если бы только Сара дала ей время ответить, то она нашла бы, что сказать! Некоторое время она ходит взад-вперед, бормоча под нос и выстраивая уничтожающие фразы самооправдания, которые убедили бы кого угодно.

Но и это настроение проходит. Когда ее гнев, истощившись, замолкает, тут же вступает другой голос – тихий, но более пронзительный.

Губить себя! Не значит ли это быть женой человека, которого терпеть не можешь, над слабостями которого