вечера в колледже Святой Урсулы. Погода перестала представлять для нее хоть малейший интерес. Теперь решительно все равно, какая она и существует ли погода вообще. Покончено с постукиванием по барометру и наблюдениями за движением облаков. Дверной колокольчик мог разрываться хоть до хрипоты – это не отвлекает ее от Менандра ни на йоту и не мешает связности ее ответов свекрови. Она все так же обсуждает со старушкой дату погребения ее покойного супруга, похороны которого, кажется, были необъяснимым образом отложены на целых двадцать пять лет. О водных прогулках больше нет и речи. Сама Сара, слишком поздно убедившаяся в опасности подобных экскурсий, теперь ограничивает себя и своих поклонников невинной игрой в теннис на виду у многочисленной публики, где у них нет возможности читать по ее глазам – или, по крайней мере, сообщать ей о результатах своих наблюдений. Жизнь миссис Форт на первый взгляд стала прежней, но как переменилось ее настроение! Куда подевались угрюмое недовольство, глухой протест, редкие взрывы злобного смеха и непрерывная и едкая ирония, что прежде жалила и колола? Теперь, если профессор бывает сердит, она лишь добродушно пожимает плечами: «Он ведь стар! Он никого не хочет обидеть! Это просто немощь». В конце концов, почему это должно ее волновать? Как это может задеть ее? Если супруг держит ее за работой в своем тесном кабинете гораздо дольше «канонических» часов, тем сильнее она наслаждается потом дыханием сада и белыми гвоздиками, так быстро распускающимися и пряно благоухающими. Если он жалуется на боли в сердце, печени или селезенке, Белинда с равной готовностью верит всему и сочувствует, сама подает лекарства.

Никогда еще Сара не была так озадачена и сбита с толку поведением сестры. Дело в том, что хорошее настроение ее неизменно изо дня в день. Сознание того, что за ней зорко следят, и нежелание выдать себя могли бы придать ей обманчивую и кратковременную веселость, но не такое ясное, бодрое расположение духа, которое продолжается все время, пока Сара гостит у сестры и, судя по всему, обещает длиться бесконечно долго и после ее отъезда. И не почта, как сначала предполагала мисс Черчилль, помогает ей в этом.

Приход почтальона, очевидно, нисколько ее не волнует; она не выказывает также ни малейшего стремления тайком отправлять свои собственные письма – худший из признаков, какой только может явиться на небосклоне «супружеского рая». Следовательно, не тайной перепиской она питается и расцветает, столь прекрасная и утонченная. Чтобы этот простой рабочий или тем более мастер слишком скоро вновь получил недельный отпуск, представляется Саре невероятным. Чтобы Белинда питала надежду съездить в Милнторп, кажется ей еще невероятнее. А чтобы она, увидев свою утраченную любовь, примирилась со своей вечной будничной жизнью и отказалась от мечты – это кажется ей самым невероятным из всего.

Сара пристально наблюдает за сестрой; видит, как ее строгие губы время от времени замирают в едва заметной, казалось бы, беспричинной улыбке; слышит, как она напевает про себя, поливая жаждущие влаги цветы; замечает, что ее степенная походка в саду порой сменяется беззаботным бегом наперегонки с собаками. Но она так и не может выведать ее тайну. А между тем время идет и идет. Ежегодные празднества, которыми обычно завершается летний семестр в Оксбридже, подошли к концу. Миссис Форт, сопровождая сестру, участвовала в них: она ездила и на балы, и на приемы, и в театр; видела, как масоны танцуют в своих фартуках, и слышала задорный визг студентов. Во всем Белинда проявляла спокойную, умеренную веселость, одинаково далекую как от неестественного оживления во время игры в жмурки, так и от апатичной угрюмости прежних дней.

Вместе с семестром кончается срок пребывания Сары у сестры, а на другой день после ее отъезда профессор должен вскинуть на плечо свой саквояж и отправиться в Бернский Оберланд[133].

Наступило утро, в которое миссис Форт предстоит расстаться с сестрой. В последний раз Сара прохаживается по садику, по которому они с Белиндой намотали столько миль. Миссис Форт только что вышла из дома, и тень смеха все еще играет на ее губах и в глазах.

– Ты как будто довольна? – говорит Сара, оборачиваясь к ней. – Могу я спросить, чем именно?

– О, пустяки! – отвечает Белинда, снова готовая расхохотаться. – Собственно говоря, нехорошо смеяться над ней, но это выше моих сил. Мистер Форт только что читал матери дневную молитву, а в конце она сказала ему: «Ты очень хорошо читаешь, мой друг, но когда ты станешь постарше, то будешь читать еще лучше!»

Сара тоже смеется, но не слишком весело.

– И вот это, – с негодованием произносит она, – единственная собеседница, с которой тебе предстоит остаться tête-à-tête на целых четыре месяца!

Белинда наклоняет свою хорошенькую головку в знак согласия.

– Это чудовищно! – продолжает мисс Черчилль с растущим гневом. – Это невероятно! Мне так и хочется пойти и высказать ему все, что я о нем думаю! Где он? – С угрожающим видом взглядывает она на окна дома. – Пусти меня, я хорошенько отчитаю его, пока он укладывает чемодан!

В ее голосе и на ее фарфоровом розовом личике выражается такая решимость, что Белинда со страхом удерживает сестру за руку:

– Не надо! Это бесполезно. Разве ты забыла пословицу о том, что не следует совать палец entre l’arbre et l’écorce?[134] К тому же я… я и сама вовсе не хочу с ним ехать.

При этих словах Белинда слегка отворачивает голову.

– Неужели ты думаешь, что он был бы приятным спутником в путешествии? – продолжает она поспешно, видя, что сестра не отвечает, а только испытующе смотрит на нее. – Разве ты не помнишь, как нам было стыдно, когда он торговался из-за каждого гроша в Дрездене? Ехать с ним путешествовать – значило бы обречь себя непрерывно краснеть за него.

– Конечно, тут предстоит выбирать из двух зол, – спокойно замечает Сара. – Не знаю, быть может, меня ослепляет моя прежняя страсть, но лично я выбрала бы его.

– Неужели?

– Четыре месяца! – повторяет мисс Черчилль почти с ужасом. – Сколько раз на протяжении этого долгого времени тебе придется объяснять ей, кто ты такая и что существует глупое предубеждение, согласно которому людей принято хоронить раньше, чем через двадцать пять лет после их смерти?

– Быть может, в конце концов я тоже уверую, что мой свекор все еще ходит по земле, – говорит Белинда с такой неподдельной беспечностью, что Сара вновь с удивлением бросает взгляд на нее.

– Четыре месяца! – в третий раз повторяет она. – Неужели ты хочешь уверить меня, что без ужаса смотришь на такую перспективу?

– Конечно, это меня ужасает.

Но