По мере того как часы бегут, ее счастливое и уверенное настроение все растет и растет. Но как же быстро они бегут! Она не может не замечать этого, так как с вершины башни Кардинала[142], возвышающейся над деревьями, звучные колокола возвещают о скоропостижной кончине каждой четверти часа. Как скоро эти четверти следуют друг за другом! Сколько их уже пронеслось? Белинда не решается ни спросить, ни подумать об этом. Хотя и неизвестно почему, ведь то же самое повторяется каждое воскресенье: она всегда поздно возвращается с прогулки в этот день. Но когда, наконец, семь торжественных ударов сотрясают воздух, Белинда вздрагивает и поспешно встает с места.

– Уже семь часов! – торопливо говорит она. – Мы должны идти, или нас здесь запрут.

Быть запертым с ней в этом зеленом гнезде, под этим пологом листвы, со звездами над головой вместо ночников! Как сладостно было бы осуществление подобной возможности! Проходит несколько минут, прежде чем Риверс успевает справиться с безумным волнением в сердце, вызванным ее словами, чтобы ответить с достаточным спокойствием:

– Если вы каждое воскресенье гуляете здесь, то, полагаю, что вы будете и в будущее воскресенье?

– Но только вы не приедете! – страстно восклицает Белинда, останавливаясь (они уже медленно уходят из сада) и взглядывая на него.

– Вы мне это запрещаете? – тихо спрашивает Риверс. Перед его глазами все еще стоит то видение луга под звездным небом.

– Запрещаю ли я вам? – волнуется она. – Да, да, да! То есть, – поправляется она, спохватившись, – конечно, вы вольны поступать как вам вздумается, и я не могу приказывать. Но если вы позволите мне дать вам совет, – она нервно смеется, – то я скажу, что это совершенно излишние траты… как и на мое путешествие в Швейцарию. Не совсем прилично напоминать вам об этом, но ведь вы… Ведь вы бедны, пока патент еще не оформлен, – Белинда лихорадочно улыбается. – Я не могу позволить, чтобы вы бросали деньги на ветер.

– А в воскресенье через две недели?

Ответ ее заставляет себя долго ждать. Ему предшествует бурная внутренняя борьба, требующая времени. Белинда знает: если она запретит, то Риверс подчинится – он так послушен ее малейшему слову. И тогда ей придется одной сидеть на своей скамье, слушать, как часы отбивают четверти, и смотреть на высокую башню, высящуюся в одиноком небе. Когда, наконец, она решается ответить, ответ оказывается простой уловкой.

Впрочем, зачем же отвечать прямо? Такие вопросы из чувства такта всего лучше оставлять без ответа.

– В воскресенье через две недели? – переспрашивает она с игривым, легкомысленным смехом. – К тому времени мы все можем умереть; это слишком далеко, чтобы я забивала себе этим голову и так надолго загадывала вперед.

Глава XI

Тиль Уленшпигель был весел, когда тащился в гору, так как радовался мысли о том, что скоро пойдет под гору. И он грустил, когда дорога шла вниз, потому что боялся предстоящего подъема.

Какое же горе суждено мне встретить, если сегодня мне так необъяснимо легко на сердце? И на какую радость я могу надеяться, раз теперь меня так давит тоска?[143]

Как это возможно – неужели уже август? И даже не первая его половина, которая по части зноя может потягаться с июлем, а самый конец, уже протянувший руку для пожатия сентябрю. По утрам в воздухе чувствуется нечто осеннее, хотя в полдень все еще царит жаркое лето. Когда Белинда гуляет по садовой дорожке, подол ее платья становится сырым от росы, а лицо задевают летучие паутинки.

Оксбридж безлюднее, чем когда-либо. Через неделю или около того его обитатели начнут возвращаться, но в настоящую минуту он – чистая пустыня. Жаль, что они не видят, каким царственным багрянцем девичий виноград украшает неяркую красоту их города. Колледжи набрасывают на свои изношенные серые плечи плащи из густого пурпура, и из-под этого рубинового ожерелья выглядывает ренессансный портик величественной университетской церкви.

И вот в этом наступающем осеннем многоцветье миссис Форт совершает свои прогулки по окрестностям, работает в садике, составляет каталог и читает вслух тексты из Писания для своей свекрови. А по воскресеньям, как обычно, сидит на скамейке в саду Святой Бригитты, поочередно то одна, то не одна.

Хотя никакого иного позволения, кроме того единственного, не спрашивалось и не давалось, Белинда привыкла принимать как факт, что каждое второе воскресенье она будет видеть Риверса там, так же как и раскидистые вязы и башню Кардинала. Без сомнения, «зелень и лазурь»[144], как называл их Хорас Уолпол, покой и свежий воздух – необходимое лекарство для него после шума и трудов рабочей недели. И если он находит возможным тратить деньги на проезд по железной дороге в погоне за ними, то, конечно, это его дело и ей неприлично в него вмешиваться. В их встречах нет ни малейшей тайны. Любой может знать о них. Она никогда не забывает упомянуть в письмах к профессору, среди прочих новостей, что встретила мистера Риверса. Почему же тогда она должна отказывать себе в столь невинном удовольствии? Мы – рабы привычек, и теперь она уже не смогла бы обойтись без своих воскресных дней.

При одной мысли о подобном Белинду пробирает холодная дрожь. Она выстроила их отношения так, что никто не смог бы ни к чему придраться. Если кто и имел бы право воспротивиться их общению, то это, конечно, ее муж; но ему настолько все безразлично, что он даже не счел ее сообщение достойным комментария. Он посвятил две страницы убористого текста указаниям, где ей найти том Оригена[145], но, видимо, не смог выкроить минуту для упоминания о Риверсе.

Если что и могло еще больше увеличить спокойствие и умиротворенность Белинды, которыми она наслаждалась, то именно это обстоятельство. Ясная и цветущая, с безмятежно спящей совестью, проводит она свои дни, словно зачарованная. Подобно хитроумному Тилю Уленшпигелю, она научилась с нетерпением ждать тех воскресений, когда Риверс не приезжает, потому что они являются лишь преддверием к тем, когда она сможет с ним увидеться.

Сегодня как раз один из «дней встречи»; Белинда сидит за своим одиноким ленчем, слишком счастливая от предвкушения, чтобы притронуться к еде, как вдруг звонок у парадной двери заставляет ее вздрогнуть. Кто бы это мог быть? Неужели Риверс? Невероятно, чтобы он, столь долго и тщательно избегавший даже встреч с ней по дороге из церкви, вдруг явился к дому, порог которого не хотел переступать. А если это ее муж возвратился так неожиданно? Белинда похолодела.