это подвигнет ее гостью поскорее откланяться. Она подходит к окну и принимается поправлять шнур шторы, который вовсе в этом не нуждался.

– И место, чтобы закрутить интригу, он выбрал странное, не правда ли? – продолжает размышлять мисс Уотсон. – Я всегда слышала, что в Оксбридже зорко следят друг за другом; но, быть может, он тем самым думает отвести всем глаза?

Быть может, Белинда и ответила что-нибудь, но слова ее заглушил шум шторы, которую она лихорадочно дергает вверх-вниз. Каждая капля крови в ее теле, казалось, назначила друг другу свидание прямо у нее на лице. Интрига! Неужели он и впрямь приезжает сюда ради интриги? Интрига – с кем? Интрига! Неужели и другие люди, помимо мисс Уотсон, назовут это так?

– Я непременно скажу об этом его матери, леди Мэрион, сразу, как встречу ее, – решительно заявляет мисс Уотсон. – Поступить иначе было бы не по-дружески. Я не знакома с ней лично, но мы близки в некотором роде: я когда-то провела полгода в пансионе в Брюсселе вместе с ее кузиной. И нет сомнения, что во всем этом есть нечто выходящее за рамки приличия, крайне louche.

Судя по тому, как часто в течение следующего часа мисс Уотсон повторяет это слово, оно явно принадлежит к числу ее любимых. Бьет пять часов, и Белинда доведена уже до последней степени отчаяния. Ей кажется (хотя это лишь плод ее болезненного воображения), что в немигающем взгляде гостьи при каждом повторении этого слова кроется ужасающий смысл и намек на нее саму.

Пять часов! Риверс уже целый час ждет ее под вязами Святой Бригитты, вглядываясь в длинную прямую аллею!

– Я думаю, – наконец говорит Белинда, уже открыто взглядывая на часы, на которые до сих пор бросала мучительные взоры лишь украдкой, – что если вы хотите успеть на этот поезд – а более поздний покажется вам чрезвычайно утомительным, – то вам пора отправляться!

– Разве? – равнодушно переспрашивает гостья. – Не беда, я быстро хожу и люблю приходить в последнюю минуту; не вижу проку томиться в ожидании на вокзале!

Мисс Уотсон завязывает ленты шляпки и поправляет свою жесткую седую челку с убийственной медлительностью, способной довести до исступления; то и дело останавливается, чтобы рассмотреть какую-то безделушку, которую не заметила раньше, и расспросить: откуда она, кем и когда куплена? На прощание (недаром говорят, что ни одна англичанка не умеет прощаться вовремя) она изливается целым потоком речей, в которых слово louche звучит не единожды. Но наконец уходит.

Еще до того как она успевает завернуть за угол – и прежде, чем можно быть окончательно уверенной, что гостья не вознамерится вернуться по своей привычке, чтобы вновь накинуться на едва ускользнувшую жертву, – Белинда бежит в свою комнату и, наспех собравшись, летит к Святой Бригитте, точно стрела, выпущенная из лука. Сегодня в ее походке нет неспешности, нет напускного равнодушия; она не прикидывается, что идет без всякой определенной цели. Сегодня она не в состоянии разыгрывать свою маленькую комедию.

Ведь она уже опоздала на целый час с четвертью! Застанет ли она его на месте? Хватит ли у него терпения так долго ждать ее? Во всей природе и в жизни вообще нет другого вопроса, на который стоило бы ответить.

Белинде кажется, что прохожие странно на нее поглядывают. До сих пор она никогда не заботилась о том, скольких людей встретит по пути и что они про нее подумают. Но сегодня ей чудится, будто все прохожие смотрят на нее многозначительными взглядами и читают на лице ее преступную тайну. До этого дня Белинда не считала свои поступки ни тайной, ни преступлением. Интрига! Вот, значит, как это зовется на их языке! Она вовлечена в интригу, и они каким-то образом узнали про это!

Когда она входит в сад Святой Бригитты, навстречу ей попадается пара простодушных влюбленных. Проходя мимо, они смеются – конечно, каким-то своим собственным шуткам, но Белинда принимает их смех на свой счет. Конечно же, они понимают, что она, замужняя женщина, спешит на свидание. Даже птицы как будто насмешливо чирикают, а ветви укоризненно и многозначительно шелестят листьями. Ну и пусть их!

Страшно будет вспомнить обо всем этом позже; но в настоящую минуту важно только одно: там ли он?

Прежде чем Белинда достигла заветной скамьи, вопрос этот был разрешен. Она так внезапно наткнулась на Риверса, что не успела умерить шаг и сделать вид, будто степенно прогуливается. Он видел, как она бежала навстречу ему, как запыхалась, как она бледна и какая отчаянная тревога плещется в ее глазах. Сегодня нет смысла притворяться и разыгрывать комедию. Но, по правде сказать, он сам не в лучшем виде и вряд ли имеет право критиковать ее. Пожалуй даже, она менее взволнована, потому что может говорить, а он не может.

– Вы не ушли! – говорит Белинда, едва переводя дух, со вздохом облегчения, какой бывает лишь у приговоренного, встретившего помилование у самого подножия эшафота. – Я так боялась, что вы уйдете!

Вместо ответа Риверс сжимает ее руки (никогда прежде в жизни он не завладевал ими обеими сразу, и кто знает, на сколь немногие горестные минуты даровано ему это право!) и смотрит на нее в исступлении страсти, для которой не находится слов. Даже когда они усаживаются на свою скамью – а уж как они добрались до нее, они и сами не помнят, – опять-таки Белинда первая заговаривает; но и тогда она не просит Риверса выпустить ее руки. Быть может, в своем волнении даже не замечает, что они все еще в его власти.

– Это была мисс Уотсон! – говорит она прерывисто, задыхаясь, как человек после долгого бега. – Она приехала… и пробыла четыре часа. Она видела вас!

– Да, – кивает Риверс в знак согласия.

Очевидно, он не в силах произнести что-либо, кроме этого единственного слова.

– Она спрашивала, зачем вы приехали сюда, – продолжает Белинда, все так же учащенно дыша, но уже более связно.

– Да?

Можно подумать, что Риверс почти не слушает, – так отрешенно и мечтательно звучит его голос. Он не чувствует ничего, кроме тепла этих чудесных нежных рук в своих ладонях. Если бы он мог сейчас думать о мисс Уотсон, то, вероятно, думал бы с благодарностью – ведь это она, в сущности, отдала их ему.

– Мисс Уотсон сказала, – продолжает Белинда, дрожа всем телом и виновато глядя на их сцепленные руки, – что вы, должно быть, приезжаете сюда ради какой-то интриги. – Она умолкает и затем прибавляет почти шепотом: – Я не должна больше этого слышать.

– Что вы хотите этим сказать? – глухо спрашивает Риверс.

– Я хочу