власти, какую она имеет над вами! А теперь все сложится к лучшему. Ваша мать, я уверена, будет рада, что все так обошлось. Вам не придется больше отвлекаться от дела! Вы не будете спускать деньги на безумные поездки по железной дороге! Это будет почти так же выгодно, как и сделаться партнером фирмы, не правда ли?

Нанося эти удары, она время от времени поглядывает на Риверса, чтобы видеть, больно ли ему и сколько он еще сможет вынести. Но тот, по-видимому, еще не дошел до предела своего терпения, так как все стоит перед ней, опустив голову и побледнев как смерть, в неподвижном ожидании.

– Но скажет ли мне кто-нибудь, – произносит она, безнадежно роняя руки вдоль тела и в смятении глядя ввысь, на то небо, к которому все мы в минуту горя обращаем взор, хотя никогда не получаем от него ответа, – что же теперь делать мне?

Ее жестокость к нему Риверс сносит мужественно; но ее жалость к самой себе оказалась выше его сил.

– Я скажу, что вам делать, – говорит он быстрым, прерывистым шепотом, снова садясь рядом. – Хотите меня выслушать? В сущности, до сих пор нам приходилось довольствоваться столь нищенскими крохами времени, что я даже не понимаю, как мы могли просуществовать на таком скудном пайке так долго. Но что может помешать нам… Почему бы нам не…

– Стойте! – хрипло вскрикивает Белинда, выставив вперед ладони и отталкивая его. – Я знаю, что вы собираетесь сказать! Я знаю это так же хорошо, как если бы вы уже это произнесли!

Ужас, выразившийся в ее глазах, и этот гонящий прочь жест почти лишают Риверса рассудка.

– Вы сказали, что вам совсем не жаль меня, – произносит он почти с рыданием, – и, конечно, правы; но я все же прошу вас… проявить ко мне хоть каплю снисхождения! Я не в своем уме. Это было малодушно с моей стороны – я не имел права так напугать… так оскорбить вас.

– Я ничуть не оскорблена, – говорит Белинда медленно и отчетливо. – Это лишь показывает, полагаю, как низко я пала. Я остановила вас, потому что… потому что знала: если я дам вам закончить фразу, я бы… не смогла… сказать «нет». Я бы… сказала «да».

Она умолкает, чтобы перевести дух. И все же, несмотря на это признание своего поражения и его победы, что-то в ее облике все еще удерживает Риверса на почтительном расстоянии.

– Но если… – продолжает Белинда с мольбой в глазах, в то время как лицо ее от страдания осунулось и заострилось, – если вы такой, каким я вас всегда считала… если я не ошиблась в вас… то вы… никогда не договорите того, что хотели сказать.

Наступает гробовое молчание; Белинда все удерживает Риверса своим взглядом, пока не понимает, что в своей безрадостной и трудной битве одержала верх.

– А теперь, – говорит она с сухими глазами и безжизненной решимостью в голосе, – уходите! Я солгала, когда сказала, что мне не жаль вас. О нет, мне вас очень жаль! Видит бог, это так! Ну все, уходите… к чему эти слезы? Терпеть не могу, когда мужчина плачет! Храни вас Господь! Уходите!

И Риверс, как всегда покорный, уходит.

Период четвертый

У бурных чувств неистовый конец[147].

Глава I

Наше лето – только выкрашенная в зеленый цвет зима[148].

Жизни профессора, миссис Форт, Сары – всех тех, до кого нам есть дело, – оскудели на целый год с тех пор, как мы их оставили. «Фрагменты из Эмпедокла» вышли в свет, и, так как не менее трех человек прочли их, можно сказать, что книга имела успех. Во всяком случае, успех был достаточен, чтобы поощрить профессора и дальше рыться в писаниях Отцов Церкви в поисках новых раритетов. Пока что, впрочем, ему приходится копаться там в одиночку. Его секретарь не выдержал; ломовая лошадь рухнула под своей ношей. Без сомнения, скоро ее снова поставят на ноги и заставят продолжить путь, но пока что спина ее свободна и она выпущена на пастбище.

Прошли долгие месяцы беспросветного, безрадостного труда. Оглядываясь на них впоследствии, Белинда только дивилась, что они не возымели своего неизбежного действия раньше. Месяцы непрестанного прилежания, сидения согнувшись в три погибели над манускриптами и корректурами, отчего стесняло грудь; полное отсутствие моциона и отдыха – ведь по собственной воле она отреклась и от того, и от другого. Мысль работает все более вяло, память слабеет – а какая иная цель ее жизни теперь, как не убить и то и другое в изнеможении от непосильной работы? Зачем и для кого ей щадить себя? Она будет идти, пока не упадет.

Что же касается профессора, то он с удовольствием воспринял подобную метаморфозу; она пришлась ему как нельзя более кстати: как и всегда, он был безучастен ко всему, что лично его не касается, и вместе с тем, как всякий болезненный человек, относился с безусловным недоверием к чужим недугам и к тому, чтобы кто-нибудь, кроме него самого, мог быть болен, пока наконец в один прекрасный день жена его не свалилась с ног. Как Белинда была рада этому срыву! Как неистово молила она небо, чтобы он стал последним! Но нет. Какую бы дверь ни выбрала миссис Форт, чтобы покинуть этот мир, это определенно не будут врата полного нервного истощения, при котором внимательные доктора единодушно прописывают немедленную перемену обстановки, безделье и удовольствия.

Профессор всегда сердится на всякого, кто болен; но когда болезнь влечет за собой остановку в работе, дорогое лечение и еще более дорогое путешествие, то негодование профессора так сильно, что не находится слов для его выражения. Он едва ли не больше сердит на жену за то, что она заболела, чем та сердита на себя за то, что выздоравливает. Аптечные склянки раздражали его ничуть не больше, чем ее саму – возвращающийся аппетит, восстановившийся сон, прибывающий вес и спадающая лихорадка. Белинда хотела умереть; а мистер Форт, раз его жена оказалась такого слабого здоровья, тоже был бы не прочь от нее избавиться. Но вот она оживает и собирается жить дальше, чтобы ввести его в расходы на поездку к Английским озерам[149]. Кажется, он никак не может отделаться от мысли, что она сделала это нарочно.

* * *

Утро, как обычно, выдалось дождливым, и все постояльцы отеля «Ловуд» на Уиндермире оказались заперты в четырех стенах. Послеполуденный час