сказать, – произносит Белинда, все так же едва слышно, почти шепотом, – что вы не должны больше сюда приезжать.

Она не глядит на него, произнося это; не желая, быть может, видеть того безмерного потрясения, которое ее приговор должен запечатлеть на его лице. Но Риверс хранит столь долгое и мертвое молчание, что ей наконец становится страшно. Убил ли его этот удар? Или же – и эта мысль едва ли менее горька, чем первая, – он уже смирился и согласен с нею?

Белинда решается украдкой взглянуть на Риверса, как вдруг он заговаривает, и звук его голоса подсказывает ей, что первое ее предположение куда ближе к истине.

– Я не должен больше приезжать сюда?

– Нет, думаю, что не должны!

– Я не должен больше приезжать в Оксбридж?

– Нет.

– Я не должен больше встречаться с вами?

– Нет.

– Нигде? Ни здесь, ни в другом месте?

Белинда лишь качает склоненной головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Никогда?

Она снова повторяет тот же жест.

В голосе молодого человека слышится такая нарастающая мука, достигающая предела в последних словах, что язык отказывается служить!

– Мы должны прожить весь остаток нашей жизни друг без друга?

Голова Белинды покорно склоняется еще ниже.

– И вы сможете это вынести? Впрочем, разумеется, – поправляется Риверс с горьким смирением, – почему бы вам и не вынести этого? Для вас это не такая уж тяжелая ноша. Ну что ж, тогда, полагаю, и я должен это вынести!

Риверс выпустил ее руки и закрыл лицо своими ладонями. Она вольна уйти. Он всегда слушался ее, послушался и теперь. Что же ее держит? Отчего она не уходит? Ее полные боли глаза безучастно блуждают вдоль длинной прямой аллеи. Милая зеленая тропа! Дорогая торжественная башня! Добрые щебечущие птички! Прощайте! Никогда более она не сможет заставить себя взглянуть на вас снова!

В своем отчаянии Белинда беспокойно шевельнулась; и в тот же миг Риверс отнял руки от лица и посмотрел на нее с мучительной тревогой в глазах.

– Вы уже уходите?

– Нет еще… не сейчас, – слабо отвечает она. – Я не тороплюсь. Я могу остаться столько, сколько обычно, если вы того желаете.

Если он желает! Риверс горько рассмеялся, пытаясь заглушить душевную боль.

Повисает долгое, бесконечное молчание.

В саду Святой Биргитты сегодня еще безлюднее обычного. Ни одна живая душа не нарушает их полного уединения. Лишь строгие башенные часы мерно отсчитывают малые доли бегущего времени.

Белинда заговаривает первая.

– Я не хочу, чтобы вы были несчастны, – в ее голосе звучит сострадание к его изломанной молодой жизни. – Я бы хотела, чтобы вы были счастливы.

– Я тоже. Укажите мне, как это сделать?

– О, если бы я только могла! – вскрикивает она с сердечным надрывом. – О, если бы все могло быть так, как прежде… Как перед поездкой в Везенштайн…

Эти слова как будто пробуждают Риверса из летаргии отчаяния. Прежде чем Белинда успевает опомниться, он вновь завладевает ее руками; а глаза его смотрят на нее так странно, что она не выдерживает их взгляда и опускает свои.

– Мы ведь можем вообразить себя в Везенштайне, не правда ли? – говорит Риверс с волнующей, лихорадочной улыбкой. – Там был такой же зеленый, тихий, лесистый уголок, как и здесь. Вы хорошо его помните? Странно, что мы ни разу не говорили о нем с тех пор. Почему бы не поговорить сейчас? Вы сидели на траве, а я лежал у ваших ног! Помните? О да… (с надрывной, душераздирающей интонацией) я вижу, что помните. Вы дали мне свою руку! Впрочем, нет, моя Ледяная королева, вы бы никогда не дали ее мне сами. Я сам взял ее и поцеловал! Хотите, я покажу, где коснулись ее мои губы? Вот здесь… и здесь… и здесь! (Страстно припадая губами и к ладони, и к пальцам.) А затем… затем я заключил вас в объятия! Можно ли в это поверить? И все же я говорю правду: однажды я держал вас в своих объятиях и сам отпустил вас! О боже! (В ужасном порыве муки.) Лучше бы я упал замертво там же, на месте, прежде чем сделал это!

Буря его страсти захватила и Белинду.

– О боже! Да, лучше бы так и было! – в исступлении вскрикивает она и без всякого сопротивления, а, наоборот, со страстной покорностью отдает ему тот поцелуй, от которого отказалась два с половиной года назад. Один поцелуй! Вот и все! Одно хмельное, упоительное мгновение забвения, а затем – пробуждение! Белинда, только что так охотно принимавшая объятия, вырывается из его рук.

– Что… что такое произошло с нами? – лепечет она, шатаясь и отдаляясь от него.

Но Риверс не так скоро приходит в себя.

– Вы были должны мне этот поцелуй еще со времен Везенштайна! – вскрикивает он дико и почти с торжеством.

И снова воцаряется тишина. Если только так можно назвать оглушительный гул крови в ушах и стук молотов в висках.

– Я полагаю, – наконец с трудом произносит Белинда, точно речь стала для нее каким-то новым орудием, которым она пока не умеет владеть, – что… этого… следовало ожидать… все это время… только я… не предвидела этого… Я думаю, что мне никто не поверит… но… я действительно не предвидела этого! А вы?

Риверс не отвечает. Он все еще находится под впечатлением этого давно обещанного и наконец свершившегося блаженного объятия.

– Неужели, – говорит Белинда с упреком в голосе, – неужели вы все это время предвидели это… вы знали… вы думали…

– Я ни о чем не думал! – восклицает Риверс, приходя в себя от суровости ее тона. – О, милая, неужели вы такого дурного обо мне мнения и думаете, что я намеренно завлекал вас и добивался своего? Говорю вам, я ни о чем не помышлял! Знал только, что в продолжение двух часов каждые две недели вы позволяли мне жить! Вы допускали меня в рай вашего чудесного общества – разве этого мне было мало? Стал бы я заглядывать вперед?

Белинда с трудом доплелась до скамьи и теперь сидит, сдвинувшись на самый край.

– Я думаю, – говорит она, безнадежно качая головой, – что, в сущности, мы оба жили нашими воскресеньями! – Потом, после паузы, добавляет со стоном: – О! Я-то думала, что нам обоим можно доверять!

Ривер не стал садиться, он стоит перед ней в виноватом, несчастном и жалком смирении, ожидая решения своей участи.

– Я не очень печалюсь за вас, – продолжает Белинда через некоторое время, поднимая на него свои потухшие, мрачные глаза. – Вы ошибаетесь, если думаете, что я вас очень жалею. У вас есть работа – как часто я прежде ревновала вас к ней и к той