принес с собой небольшое просветление – скорее просто затишье перед новой непогодой, нежели истинную надежду на погожий день. Замок Рэй, возносящий над лесами свои серые башни прямо напротив гостиницы, снова явился взору. Вершины Лэнгдейл-Пайкс только что сбросили дождевые облака со своих зазубренных гребней; однако те столпились вокруг, готовые в любой миг вновь опуститься и поглотить их. Они все еще крепко удерживали Уэтерлам, хотя их прозрачное сияние показывало, что солнце находится прямо за ними и вскоре промчит свою блистательную отважную колесницу по их туманным телам.

В гостиной с высокими окнами на втором этаже стало веселее, тем более что профессора Форта в ней не было, да и гостиная была не его. Так как сестра Белинды и ее бабушка изъявили желание пожить здесь вместе с ней, то профессор Форт милостиво разрешает жене пользоваться их гостиной, к тому же решительно заявил, что средства не позволяют ему потратиться на такую роскошь. В кресле, набитом конским волосом, – того неудобного фасона, что принят в отелях и который стесняет движения рук и вынуждает подавать голову вперед, – сидит миссис Черчилль, безмятежно наблюдая за разгружающимся дилижансом. В определенный период старости, при ровном характере и полном отсутствии чувств, человек часто кажется на несколько лет застывшим в одном состоянии. С тех пор, как мы расстались с миссис Черчилль, она ничуть не переменилась. К ее немногим морщинам не прибавилось ни одной новой, и ямочка на щеке все так же появляется и исчезает при улыбке. На софе по праву больной лежит Белинда с остриженными курчавыми волосами; а из окна, не занятого миссис Черчилль, почти по пояс высунулась Сара, поочередно то с лихорадочным интересом наблюдая за происходящим на улице, то оглядываясь через плечо, чтобы доложить о действиях семейства, живущего этажом ниже, у которого, на ее счастье, имеется балкон, где время от времени появляются домочадцы.

– Там два брата, две сестры и жена! – оживленно возвещает она. – Я никак не пойму, кого из братьев эта жена; кажется, никто из них не обращает на нее ни малейшего внимания!

– Может быть, на ней женились из-за денег, – отвечает миссис Черчилль. – Ах, боже мой! – восклицает она, вновь возвращаясь к созерцанию дилижанса. – Какой большой груз для этих бедных лошадей, как они взмылены!

– Все теперь вышли на балкон! – с восторгом возглашает Сара. – Скорее, Белинда, иди и погляди!

– Я верю тебе на слово, – лениво отвечает ей сестра.

– Просто невыносимо видеть такую жестокость! – замечает миссис Черчилль совершенно благодушным голосом, продолжая следовать своей мысли.

– Они играют в волан, – заявляет Сара. – Как жаль, что у нас нет ракеток и волана!

– И с кем же ты рассчитываешь играть? – сухо вопрошает бабушка. – С профессором или со мной?

– Они уронили волан на дорогу! – продолжает Сара с крайним увлечением. – Теперь к ним присоединился еще один джентльмен; он не может быть третьим братом. Они бьются с ним об заклад на один шиллинг, что он не решится перелезть через перила балкона и спуститься по железной опоре, чтобы достать его. Какой он будет дурак, если сделает это! Но я, право, его где-то уже видела! Хоть бы он посмотрел вверх! Ой, бабушка! Белинда! Бабушка! Да это же… это ведь молодой Беллэйрс!

На этот раз обе повинуются ее призыву; но потому ли, что их шаги оказались громче, чем они думали, или по какой другой причине, но компания внизу выбрала именно этот злополучный миг, чтобы поднять головы. В ту же секунду все три дамы поспешно и сконфуженно отпрянули назад от окна.

– Юный Беллэйрс! Бедный юный Беллэйрс! – кричит Сара, бросаясь в кресло и посмеиваясь. – Юный Беллэйрс и динги! Белинда, помнишь динги?

(Вряд ли Белинда могла об этом позабыть.)

– Хотела бы я знать, есть ли здесь динги, в котором я могла бы его прокатить? – задумчиво продолжает мисс Черчилль. – Бабушка, ты знаешь, конечно, что в динги могут поместиться только двое? Но если ты будешь настаивать, чтобы в интересах благопристойности мы тебя взяли с собой, мы как-нибудь втиснем и тебя.

Миссис Черчилль смеется.

– Решать этот вопрос не к спеху, не правда ли? – отвечает она, подхватывая шутку. – И так как динги здесь еще нет, а коляска уже у подъезда, то, полагаю, мы можем ехать кататься.

– Он увидит меня, когда я буду садиться! – кричит Сара, торопливо подбегая к зеркалу и поправляя шляпку. – Ведь они так же подглядывают за нами, как и мы за ними. Ну и пускай! Я льщу себя надеждой, что умею садиться в экипаж элегантнее любой другой женщины в Англии!

Мисс и миссис Черчилль уехали (впрочем, Сара, уходя, просунула голову в дверь, чтобы настойчиво шепнуть: «Смотри же, не спускай с них глаз!»), и Белинда остается в гостиной наедине со всеми этими креслами из конского волоса. Быть может, желая лучше исполнить наказ сестры, она покинула софу и, пододвинув бабушкино кресло ближе к окну, мечтательно уставилась на озеро, отделенное от отеля лишь дорогой, живой изгородью и полоской травы. На темные еще мгновение назад холмы напротив внезапно излился целый поток солнечных лучей! Но они исчезли так же быстро, и только лужайка у самой воды стала ослепительно ярко-зеленой.

Если бы она умерла, как того желала, то не увидела бы этой лазури, вольных волн, с шумом разбивающихся о сваи маленькой пристани, маленькой белой яхты, что, кланяясь и приседая, скользит по ним. Стоило ли оставаться в живых, чтобы смотреть на все это здесь в одиночестве?

Какой гвалт устроило это семейство этажом ниже! Что они там делают? Не может быть такого шума от игры в волан. Это больше похоже на то, будто они швыряют друг в друга стульями. Как отчетливо различим голос Беллэйрса!

Впервые Белинда услышала этот голос на вечере у колледжа Святой Урсулы. Именно отвечая на фразу, сказанную этим голосом, ее собственный голос внезапно дрогнул – именно в тот момент она вновь увидела того, кто заставил ее забыть обо всех голосах на свете! Она беспокойно шевельнулась в кресле. Как бы ей хотелось, чтобы Беллэйрс сюда не приезжал.

Какой внезапный и дерзкий свет озарил величавые и суровые склоны Лэнгдейл-Пайкс! Теперь Белинде видны их глубокие расселины и редкая зелень, пробивающаяся сквозь громады скал. Она замечает водопад, застывший неподвижной лентой на горном склоне. Как охотно горы открывают солнцу свои тайны! Как горько созерцать все это в одиночестве; невыносимо сознавать, что отныне и навеки ей суждено встречать все прекрасные мгновения одной! Казалось бы, пора уже привыкнуть к этой мысли. Отчего же сегодня тоска отозвалась в