Смутные воспоминания о тех двух письмах бурей врываются в ее душу: то несчастное летнее утро в Дрездене и ужасный зимний вечер в Фолкстоне. Немало горя выпало на ее долю. В медлительной нерешительности она смотрит на оттиск печати – письмо запечатано – и на адрес. Несомненно, и его почерк переменился: стал более мужественным, твердым, менее порывистым. Она держит записку в пальцах (как недавно он держал ее в своих!) в трепетном упоении отсрочкой. И лишь мысль о том, как скоро ее одиночество может быть прервано возвращением сестры и бабушки, заставляет Белинду наконец вскрыть письмо. Что он может сказать ей? Немногое, судя по всему. Чтение не займет много времени.

«Я только что увидел Ваше имя в списке посетителей; поверьте, я здесь по чистой случайности; должен ли я уехать? Если не увижу Вас за табльдотом, то пойму, что должен.

Д. Р.»

Еще долго после прочтения этих строк Белинда продолжает смотреть на страницу широко открытыми померкшими глазами и с разочарованием в сердце. И все же, неужели она ждала, что в письме, которое легко может затеряться или попасть не по адресу, Риверс позволит себе скомпрометировать ее нежностью? Это было бы непозволительно. Но как же жестоко с его стороны переложить на нее бремя решения! Зачем он лишил их встречу того ореола случайности, в которой она так наивно видела подарок судьбы?

Он оставил выбор за ней – можно ли расценивать это как благородство с его стороны? Быть может. Но как он холоден! Само его лицо говорит о том, что он изменился, стал благоразумен. А может, и ей стоит быть благоразумнее?

В порыве гнева Белинда комкает бумагу в руке и начинает возбужденно ходить по комнате. Вдруг настроение ее меняется: она останавливается и тревожно разглаживает письмо. Быть может, она несправедлива к нему? Быть может, при более пристальном изучении она найдет в его почерке признаки волнения? Но нет, его рука тверда. Белинда все еще вглядывается в эти несколько будничных строк, когда звонкий легкий смех Сары на лестничной площадке заставляет ее с виноватой поспешностью спрятать письмо в карман. Она едва успела: Саре всегда свойственно врываться в комнату подобно вихрю.

– Ну что? – восклицает она в сильном волнении. – Ты наблюдала за ним, как я тебе поручила? Узнал ли он, что я здесь? Где он? Что он делал?

В первую минуту миссис Форт растерянно смотрит на сестру, не понимая, о ком она говорит. Мысли ее блуждали слишком далеко.

– Кто? Что?.. О! (С принужденным смехом, догадываясь наконец, о ком идет речь.) Конечно! Но должна сообщить тебе плохие вести: Беллэйрс отправился в динги – я не думаю, впрочем, чтобы здесь эти лодки назывались динги, но, во всяком случае, в крошечном суденышке – с девушкой в красном.

– Неужели? – восклицает Сара, прикидываясь, что падает в обморок на диван. – Когда так, бабушка, поскорее перережь шнурки у моего корсета и сожги все гусиные перья, какие здесь найдешь, под моим носом, так как мне ничего больше не остается, как лишиться чувств.

Глава II

Комната профессора, так же как и комната Белинды, находится под самой крышей. Как известно, экономии в отелях достигают, лишь соглашаясь с необходимостью утомительных восхождений на верхние этажи, и профессор преследовал эту цель до самого чердака.

В первое время бесчисленные лестничные марши, по которым миссис Форт приходилось карабкаться, чтобы добраться до своей мансарды и узкой железной кровати, сильно утомляли ее, ослабевшую после болезни; но ежедневное повторение и возвращающееся здоровье сделали эту обязанность привычной. Во всяком случае, теперь Белинда не задумывается, стоит ли подниматься, если к тому нет крайней необходимости. И вот полчаса спустя после возвращения Сары она сперва робко стучит, а затем нерешительно заглядывает в комнату мужа.

– Кто там еще? Зачем держать дверь открытой и устраивать сквозняк? Затворите ее немедленно! – раздается ворчливый голос изнутри.

Белинда входит. Из-за тесноты отведенного ему помещения профессору приходится изощряться для того, чтобы найти место для своих вещей, и принадлежности его туалета вынуждены лепиться вдоль стены. И постель, и пол завалены фолиантами и рукописями, которые громоздятся, изгнав кувшин и таз, даже на узком умывальнике.

На единственном стуле восседает обитатель этого чердака; меховое пальто укутывает его тощую фигуру, на голове красуется теплая ермолка, ноги водружены на грелку с горячей водой, на худых коленях лежит бювар, а чернильницу он держит в левой руке.

– Пожалуйста, осторожнее, смотри, куда ступаешь! – резко замечает он жене. – Разве ты не видишь, что наступила на Тертуллиана?[150]

Белинда не видела, но тотчас же исправляет свою оплошность.

– Кажется, я выразил желание, чтобы меня сегодня не беспокоили, – продолжает профессор, видя, что она не спешит объяснять причину своего появления. – Так как мне приходится нести все бремя трудов в одиночку (с укоризненным взглядом на ее праздную и явно дышащую здоровьем красоту), то я крайне стеснен во времени. Конечно, у тебя есть основательная причина, чтобы нарушить мое распоряжение?

– Я подумала, что ты удивишься, если не увидишь меня сегодня за табльдотом, – холодно отвечает Белинда, – а потому пришла сказать, что не намерена появляться там сегодня вечером. Ты не против моего отсутствия?

– Неужели тебе опять нездоровится? – спрашивает профессор с недобрым беспокойством во взгляде.

Она качает головой, горько улыбаясь. Слишком очевидно, что эта тревога вызвана не заботой о ее здоровье, но опасением, что ему придется снова тратиться на докторов.

– Вовсе нет.

– Ты, однако, очень запыхалась, – замечает мистер Форт раздраженным тоном.

– Не более, чем это неизбежно, когда приходится карабкаться в эту голубятню под самой кровлей, – сухо отвечает Белинда.

Должно быть, цвет ее лица развеял подозрения профессора насчет ее самочувствия, потому что он снова обмакивает перо в чернильницу.

– Ты не ответил на мой вопрос, – резко говорит Белинда, убедившись, что муж намерен игнорировать ее присутствие.

Он делает жест досадливого нетерпения.

– Мне казалось, что вопрос едва ли требует ответа. Ты сообщила утром управляющему о своем намерении отсутствовать?

– Нет, не сообщила.

– В таком случае об этом не может быть и речи. Согласно правилам отеля, за каждое блюдо, не отмененное заранее, взимается плата; я же решительно не в том положении, чтобы поощрять столь безрассудную расточительность.

От пренебрежительного и грубого тона, которым это было сказано, щеки Белинды вспыхивают.

– Никакой расточительности не будет, если я не велю подать себе обед в комнату, – упрямо отвечает она, – я намерена немного попоститься.

– И подвергнуть себя риску рецидива? – восклицает профессор с неудовольствием. – Я решительно запрещаю тебе подвергать себя подобной