– Я могла бы выпить чаю в гостиной бабушки; уверена, что она не пожалеет для меня одной чашки.

– Я прошу тебя не делать ничего подобного, – возражает он, уязвленный то ли ее настойчивостью, то ли тем акцентом, который был намеренно сделан на местоимении «она». – Твоя бабушка, разумеется, вольна в своих поступках; но я считаю, что стоит лишь раз позволить себе такие бессмысленные излишества, как частная гостиная и еда, подаваемая отдельно, как это превращается в привычку, и счета тотчас же возрастают непомерно. Поэтому я должен просить тебя подчиняться общему распорядку отеля.

Профессор удивлен полным молчанием, с каким жена принимает его отповедь, и раздраженно вскидывает на нее глаза. Она стоит неподвижно, взирая на него с улыбкой, значение которой трудно было бы определить.

– Итак, ты настаиваешь на том, что я должна обедать в столовой? – произносит она с тихим нажимом.

– Я не вижу причин для уклонения от обычных правил, – возражает профессор с досадой. – Ты, кажется, совершенно оправилась от своей болезни, – добавляет он с обидой в голосе, – теперь трудно поверить, что тебя считали больной. А ничто так не вредно, как потакание прихотям мнимых больных.

Странная улыбка словно бы застыла на лице Белинды.

– Поверю твоему большому опыту, – отвечает она со спокойной дерзостью.

Краска бросается в высохшее, как пергамент, лицо профессора.

– Ты хочешь оскорбить меня, – говорит он с нескрываемым гневом, – намекая, что я – malade imaginaire[151]?

Белинда беспечно пожимает плечами.

– Я думаю, ты и наполовину не так болен, как это изображаешь.

– В самом деле? – отвечает он. – Что ж, возможно, когда-нибудь ты убедишься в противном.

Во взгляде и словах мужа столько зловещей, торжественной значимости, что на мгновение Белинда замолкает и ошеломленно смотрит на него; он же жестом указывает ей на дверь, от негодования не в силах произнести ни слова. Но едва дойдя до лестничной площадки, Белинда успокаивается.

– Пфф! – саркастически говорит она себе. – Этот «больной» еще переживет всех нас!

* * *

Колокол, призывающий к табльдоту, уже прозвонил, и постояльцы отеля «Ловуд» потянулись в большую светлую столовую, быстро заполнив два длинных стола, где, по мере того как сезон приближается к разгару, места для локтей с каждым днем становится все меньше. Старые жильцы заняли свои привычные места, а новых проводили на свободные. Старейший постоялец, который традиционно читает молитву, уже закончил ее, и хозяин отеля теперь разливает суп. Белинда сидит на своем обычном месте, между мужем и сестрой. Это место она выбрала сама – во всяком случае, что касается соседства с сестрой. Профессор – не лучший собеседник для долгого обеда: он занят почти неразрешимой задачей – как съесть все оплаченное, но в то же время не повредить своему капризному пищеварению, и это заставляет его по большей части хранить полное молчание. А Сара смыслит в пищеварении не больше, чем страус эму; поэтому Белинда обычно рада ее живым комментариям о сотрапезниках, что помогает ей пережить скуку во время долгих и утомительных смен блюд.

Сегодня она слушает сестру лишь вполуха. Хотя она вошла и заняла свое место, ни разу не подняв глаз, она все же сразу почувствовала, что для нее эта полная зала пуста. Постепенно Белинда позволяет своему взору скользнуть по сторонам, чтобы подтвердить то, в чем и так уверена. Перед ней все те же лица, которые за неделю совместных трапез стали ей более знакомы, чем собственное отражение. Вот ее привычные vis-à-vis, семейство биржевого маклера: веселый краснолицый отец, отпускающий в их с сестрой адрес остроумные шпильки – впрочем, вполне благопристойные, – цветущая дородная мать и изысканно-элегантная дочь. На дальнем конце стола – несколько невзрачных новичков. Это все! Правда, он может сидеть за другим столом, к которому она обращена спиной; но смущение мешает ей повернуть голову, чтобы удостовериться в этом. Будь он там, его наверняка заметила бы Сара, которая то и дело бросает беспокойные взгляды через плечо в поисках объекта собственного интереса.

– А вот и они идут! – восклицает Сара, толкая сестру локтем. – Все, кроме девицы в красном! Все, кроме Беллэйрса! Неужели они до сих пор в динги? Я буду жаловаться управляющему!

Белинда слабо улыбается. Тарелки из-под супа исчезают. Очевидно, он не придет. Ее борьба с самой собой оказалась бессмысленной. Вероятно, Риверс решил, что благоразумнее будет им вовсе не видеться. И теперь он никогда не узнает, что ее присутствие здесь было вынужденным.

Как эти господа напротив пялят на нее глаза! Белинда начинает отчаянно обмахиваться веером; но профессор тут же просит ее перестать, так как это заставляет его чихать.

– Он, должно быть, перевернул лодку и утопил ее! – шепчет Сара на ухо сестре. – Надеюсь, что так; поделом ей! Боже милостивый!

Последнее восклицание было произнесено в тоне, столь далеком от хладнокровного спокойствия ее прежних рассуждений, что Белинда невольно вздрогнула – вздрогнула так, что это мог заметить даже тот мужчина, который только что вошел в залу, кого лакей почтительно проводил к месту за соседним столом.

– Ты знала, что он здесь? – вполголоса спрашивает Сара.

Но Белинда не отвечает. Безумное облегчение и сумасшедшая радость сдавливают ей горло.

– Знала? – настойчиво повторяет сестра. – Неужели это возможно?..

– Ты думаешь, это я его позвала? – шепчет Белинда с волнением. – Я не виновата, что он здесь.

В ее мечущих молнии глазах столько тревоги, что Сара благоразумно прекращает расспросы.

– Какое странное совпадение, что они оба объявились здесь в один и тот же день, – говорит она, вновь обращаясь мыслями к неверному Беллэйрсу.

К счастью для Белинды, тот как раз появляется в зале, а за ним следует и его спутница; и теперь до конца обеда разговор мисс Черчилль превращается в негодующий монолог – живой комментарий к каждому их движению.

– В жизни не видела столь бесстыдной пары! Ему, видно, совершенно наплевать на то, что я его вижу! Удивительно, что он еще не поймал мой взгляд! Ах! Вот он видит меня!

Белинда вполне довольна тем, что этот монолог подле нее течет беспрепятственно. Молчаливый муж, вечно погруженный в ипохондрию, поглощенная собой сестра – о каких лучших соседях могла бы она мечтать? Даже семейство напротив, чье внимание прежде досаждало ей, увлеклось яствами и забыло о ней. Белинда может откинуться на спинку стула и греться сознанием того, что, хотя он и скрыт от ее взора, она сама уж точно не скрыта от него. Должно быть, он гадает, почему ее волосы коротко острижены.

Считает ли он ее новый облик привлекательным? Или, напротив, находит, что стрижка обезобразила ее? Впервые вопрос