о том, к лицу ли ей ее короткие кудряшки, возник в уме миссис Форт. Белинда не принадлежала к числу тех счастливых женщин, которые осознают свою красоту и возможности, с ней связанные. Она если и думала о своей красоте, то только в контексте привлекательности для него. Сильно ли она подурнела? Белинда проводит рукой по своим шелковистым прядям, словно желая получить ответ через осязание. При этом движении из-за тесноты, ставшей уделом каждого сотрапезника, ее локоть на мгновение касается рукава мужа.

– Прошу прощения! – говорит она, вздрогнув.

Никакой гальванический шок, вызывающий болезненное смещение в костях и суставах, не мог бы более резко низвергнуть ее из того мира грез, в котором она, счастливая и кудрявая, блуждала в течение трех смен блюд.

– Ты ничего не ешь! – замечает профессор, укоризненно глядя на ее тарелку и с обидой сопоставляя в уме собственные героические усилия с ее пассивным и предосудительным воздержанием. – Это просто глупо – тратиться для тебя на приличную еду! Платить за твой обед – значит попросту выбрасывать деньги на ветер!

– Хуже было бы, если бы я стала заставлять себя есть, когда мне не хочется, – отвечает Белинда с досадой, и на этом супружеская беседа прекращается.

Обед тоже вскоре окончен. Старейший постоялец во второй раз прочел молитву; послышался шорох платьев, и все потянулись из столовой в сени, а оттуда – на лужок перед отелем и на пристань. Обычно семейство Черчилль не принимало участия в этом гулянии, предпочитая уединение своей гостиной, но сегодня Белинда медлит. Она должна поговорить с ним. Ради справедливости к самой себе, к нему и даже к мужу – она должна объясниться. Невозможно оставить его в том заблуждении, в котором он неизбежно сейчас находится.

– Ты идешь гулять? – спрашивает Сара, бросая проницательный взгляд на разволновавшуюся сестру. – Я с тобой. Эта особа имела дерзость снова утащить его к ним на балкон. Похоже, они ничуть не горят желанием быть нам представленными. Фр-р (поеживаясь), как холодно; пойду принесу свой маленький французский капор; если уж это не выманит его оттуда, то не выманит ничто!

Она убегает, а Белинда, стараясь сохранять как можно более невозмутимый вид, идет к пристани и, облокотившись на перила, смотрит вниз на неспокойную озерную воду. Вечер выдался промозглым и совсем не летним; ветер сырой и порывистый. Облака окутали холмы и душат пробивающуюся луну. Многие, озябнув, поспешили укрыться в отеле. Другие выходят вновь, экипированные пальто «ньюмаркет» или меховыми накидками. Как могут они находить этот вечер холодным? Белинде он кажется знойным. Глаза ее прикованы к сердитым маленьким волнам, что разбиваются о пристань и берег; а за ее спиной снуют праздные гуляки, попыхивающие сигаретами и болтающие друг с другом. Но не все проходят мимо. Одна пара ног нерешительно замирает подле нее.

– Вы получили мою записку?

Лицо его, быть может, и стало старше, а почерк – тверже, но голос его дрожит ничуть не меньше прежнего. Какой смысл радоваться этому? И все же Белинда рада.

– Да, – отвечает она шепотом, не поднимая глаз и не выказывая ни малейшего удивления ни его присутствию, ни тому, что он опустил все обычные формы приветствия. – Но вы не должны делать никаких выводов из моего появления здесь.

Она умолкает и, если бы не слышала его прерывистого дыхания рядом, могла бы подумать, что он ушел, а не в полном безмолвии ожидает ее объяснений.

– Мой… мой… мистер Форт настоял на том, чтобы я обедала, – говорит Белинда, вспыхивая до корней волос от осознания всей жалкой нелепости этого оправдания. – Это… это весьма прозаическая причина, – добавляет она с нервным смешком, – но он не пожелал, чтобы мой обед пропал даром!

Снова тишина. Неужели ему нечего сказать? Ни слова о том, что рад ее видеть? Вероятно, он собирается с духом, чтобы потребовать ответа на свой вопрос, который она фактически оставила без внимания. Вероятно, он собирается – о, что за варварство! – снова заставить ее принимать решение. А быть может, за последний час он научился тому, что не следует лезть на рожон и ворошить прошлое. Но, когда Риверс наконец заговаривает, это совсем не те слова, которых она страшилась.

– Вы были больны?

– Вы судите по моим волосам, я полагаю? – отвечает она, снова смеясь. – В противном случае, как говорит мистер Форт, никому бы и в голову не пришло, что я была нездорова.

Уже второй раз за две минуты она цитирует своего мужа. Не пытается ли она прикрыться им, как щитом?

При звуке этого имени легкая дрожь пробегает по телу Риверса.

– Но вы все же были больны?

– Ничего особенного, – говорит она, передернув плечами, – ни воспаления мозга, ни застарелой чахотки. Я просто… – это весьма обычный недуг в Оксбридже, знаете ли, – я надорвалась от непосильного труда. Я так всем и говорю, что надорвалась от трудов; это так благородно звучит.

Возможно, для ушей Риверса это звучит не столь хорошо.

– От трудов?! – повторяет он в ужасе. – Неужели ваш… но кто же заставлял вас так трудиться?

– Никто… я сама! – отвечает Белинда словами Дездемоны, и в ее речи столько же правды, сколько было в словах жены Отелло[152]. Как громко и неспокойно бьются волны под ними! – А вы? – произносит она мягко. – Что было с вами? Во всяком случае, – добавляет она с меланхолической улыбкой, – как бы много вы ни трудились, вы-то не надорвались!

– Нет, – отвечает Риверс с неким смирением, словно ему стыдно делать подобное признание, – я не надорвался.

– Вас трудно свалить с ног, – замечает она, глядя на него чуть ли не с упреком за его здоровье и силу. – А вообще, мужчины умирают легче, чем женщины; вы умираете, когда не хотите этого, а мы не можем умереть, когда хотим: так всегда бывает в этом лучшем из миров[153].

Она выпрямилась и подняла к небу лицо, которое казалось теперь иным, смягченным этими детскими кудряшками. Какое странное небо! Облака, точно гигантские завитки или столпы жертвенного дыма с алтаря некоего темного божества, и яркая, почти полная луна, пробивающая себе путь сквозь угрюмые тучи. Как мало людей осталось на пристани! По какому праву она все еще здесь? Окна в гостиной бабушки уже занавешены. Белинда видит на шторе силуэт миссис Черчилль в чепце. Увы! Через пять минут она тоже должна быть там!

– Неужели вы желали умереть? – спрашивает Риверс тихим, взволнованным голосом.

(Неужели эта женщина может желать, чтобы мир погрузился во тьму с ее исчезновением?)

– Да, – мечтательно отвечает она. – Нет… да… при условии, что я смогла бы вернуться сюда опять,