выглядят понурыми и обремененными заботами. Они тоже стары, как и ручей, но едва ли так же легко несут бремя своих лет. Риверс устраивается у ног Белинды. Вокруг гудят горные пчелы, неподалеку журчит ручеек. Больше нет никакого «если бы»!

– Как долго вы пробудете в «Ловуде»? – неожиданно спрашивает она.

Белинда вовсе не собиралась задавать этот вопрос и горько жалеет о нем, едва он слетает с губ; но слова вырвались сами собой, вопреки ее воле.

– Я уеду, когда вы мне скажете.

Она болезненно морщится.

– Вы не имеете права перекладывать это решение на меня, – говорит она с негодованием, – это невеликодушно. Почему вы сами не в состоянии решить, как вам следует поступить?

– Потому что… – тихо, но твердо отвечает Риверс, глядя ей прямо в глаза, – потому что однажды я уже подвел вас, а потому не доверяю больше самому себе.

Взор Белинды опускается, и теперь уже не рябиновый румянец, а смертельная бледность покрывает ее щеки.

– В этом была моя вина! – тихо отвечает она, белая как полотно.

– Нет! – говорит Риверс с жаром. – Не ваша! Может быть, то обстоятельство, что вы опоздали в тот день, только ускорило развязку, но она была неизбежна, – продолжает он все более страстно. – Это неминуемо должно было произойти. Когда я нахожусь рядом с вами, – произносит он почти с отчаянием, – разве может быть иначе?

Горячие пальцы Риверса машинально обрывают прохладные горные маргаритки.

– Поступайте, как считаете лучше, – лепечет Белинда в слезах.

От моста доносится заливистый мужской смех – верный знак того, что Сара с ее острым язычком торжествует победу над хозяйкой цитры.

Риверс приподнимается и садится; в руке он мнет веточку папоротника.

– Значит… вы даете мне еще один шанс? – произносит он неуверенно. – Вы… вы позволите мне попробовать снова?

Остается ли хоть тень сомнения в том, каким должен быть ее ответ? И все же Белинда колеблется.

– У меня… у меня так мало друзей, – отвечает она, словно оправдываясь. – Я уже говорила вам, что не умею заводить друзей! Моя жизнь так пуста, а теперь, когда я оправилась от болезни, – добавляет Белинда с каким-то ожесточением, – она, без сомнения, будет такой долгой! Вы должны поступить так, как считаете лучше!

Риверс, кажется, целую вечность смотрит на нее в мучительном оцепенении. Понимает ли его любимая, о чем просит? В своей божественной чистоте и невинности она не осознает этого. Он должен решить за нее! Ее голова склонена, и на белые руки и столь же белые маргаритки падает тяжелая слеза. До этой слезы он еще мог сопротивляться! Но не после нее!

– Я должен поступить так, как считаю лучше? – восклицает Риверс в страстном возбуждении, совершенно теряя голову. – Это вы мне говорите? Тогда я считаю лучшим остаться! Все изменилось – теперь все иначе, чем тогда: в тот раз я был застигнут врасплох. Я потерял бдительность! Но кто предупрежден, тот вооружен, вы же знаете! Да, теперь это совершенно безопасно!

– Но так ли это? – вздрагивает Белинда, испугавшись, хотя, быть может, и слишком поздно, безумия в его взгляде и дикого торжества в глазах. – Так ли это?

У нее есть целая неделя, чтобы ответить на этот вопрос.

* * *

– Это ставит меня в такое неприятное положение! – говорит с досадой миссис Черчилль.

После завтрака она сидит за столом перед раскрытым бюваром, в окружении бумаг и счетов. Управляющий отелем только что вышел из комнаты. Обычно невозмутимое лицо пожилой женщины сейчас выглядит расстроенным.

– Так как мы в родстве, то трудно объяснять всем и каждому, что мы не ответственны за его чудачества, – продолжает миссис Черчилль еще более недовольно.

– Небеса так явно создали вас друг для друга, что они никак не могут расстаться с мыслью, будто вы – муж и жена, – говорит Сара веселым голосом, стоя у окна. – Я видела недоверие в глазах управляющего, когда ты так старательно растолковывала ему, что он твой внучатый зять. Он, верно, думал: если уж лгать, зачем же так неправдоподобно?

– Он спорит из-за каждого гроша в своем счете! – негодует миссис Черчилль. – Это так мелочно! Меня аж в жар бросает. Уверена, они бы охотно сами заплатили ему, только бы он уехал! Кончится тем, что он нас отсюда выживет! Ах, Белинда, душа моя, ты здесь? Прости, пожалуйста, но слово не воробей: вылетит – не поймаешь. И ты, право, входишь в комнату точно тень какая, так что и не услышишь.

– Не беспокойтесь, – отвечает Белинда, хотя лицо ее пылает. – Я постараюсь на будущее входить с бо́льшим шумом; а пока, пожалуй, мне будет лучше уйти.

С этими словами она выходит, плотно притворив дверь за собой, а затем решительно поднимается по лестнице в мансарду мужа. Она застает его за точно тем же занятием, что и бабушку. По крайней мере, перед мистером Фортом тоже разложены бумаги и счета.

– Я как раз собирался звать тебя на помощь, – говорит он, поднимая глаза в ту минуту, когда входит жена. – Хотел спросить тебя о некоторых пунктах в этом счете, так как лично я не имею о них ни малейшего понятия. Вот здесь, пятнадцатого числа, указаны две почтовые марки, бутылка воды «Аполлинарис» – восемнадцатого и конверты – девятнадцатого. Действительно ли ты брала все это, или записи появились лишь из-за невнимания управляющего? В таком случае я взыщу с него за подобную преступную небрежность.

– Я нисколько не сомневаюсь, что счет верен, – отвечает Белинда, и лицо ее все еще горит от стыда. – Да и какая разница!

– По моему мнению, разница есть, – резко возражает профессор. – Твоя память, надеюсь, способна вернуться хотя бы во вчерашний день? Ты можешь, по крайней мере, сообщить мне: заказывала ты вчера бутылку сельтерской воды или нет?

– Да! – отвечает она, вызывающе пожимая плечами. – Две, три, полдюжины бутылок!

Муж бросает на нее раздраженный взгляд.

– Ты, кажется, намерена по какой-то необъяснимой причине мне противоречить, – медленно говорит он. – Но это уже не важно, поскольку я решил немедленно оставить это место. Уровень расходов, к которым меня здесь принуждают, – вероятно, из-за ошибочного представления о моем родстве с твоей бабушкой, – несомненно, выше того, на который я рассчитывал.

До сих пор Белинда смотрела перед собой с упрямым безразличием, но при упоминании о предполагаемом отъезде ее беспечность мгновенно пропадает, а щеки бледнеют.

– Ты собираешься отсюда съехать? – спрашивает она тихим голосом и прибавляет с иронией: – Но ведь где бы мы ни поселились, тебе все равно придется платить за почтовые марки, которые я покупаю, и за воду, которую я пью.

– Дело не в одних только расходах, – возражает профессор, слегка