убить мужчину, нужно нечто посерьезнее!» А сколько таких ударов выдержит она сама? Этого Сара ей не сказала. Сколько еще продлится эта ее медленная смерть? О, очень, очень долго! Был ли когда-нибудь кто-то, чье тело столь же упрямо цеплялось за жизнь? Другие женщины – те, чьи шеи обнимали пухлые детские ручонки, те, чьи слабеющие руки омывали слезами прощания страстные, любящие мужья, – они бы умерли от такой болезни, какая настигла ее. Она же, бездетная, ненавидимая и ненавидящая, выжила. Чувство бессилия наполняет ее душу. Какой смысл в том, что ее спасли? Какой в этом прок? Спасти ее лишь для того, чтобы показать один крошечный проблеск того, какой могла бы быть жизнь, а затем швырнуть обратно в то, чем ее жизнь является на самом деле!

Белинда падает на кровать, и все ее тело сотрясается от безмолвных рыданий. Они должны быть такими – ведь стены здесь тонки, а мансарда ее мужа – по соседству.

– Если бы мы хоть раз принадлежали друг другу, – шепчет Белинда с неистовой мукой, – я могла бы сказать: «Я жила!» Но теперь я лягу в могилу, зная, что счастье было совсем рядом, но осталось за пределами досягаемости.

После этого Белинда замерла, лежа совершенно неподвижно: на смену урагану чувств пришло оцепенелое спокойствие, а снаружи все так же шумел дождь и ревел водопад. Должно быть, в их созвучии было больше успокоительных свойств, чем она полагала, так как вскоре под этот монотонный мотив Белинда уснула.

Она просыпается ранним утром, озябшая, и обнаруживает, что пролежала всю ночь полностью одетой поверх одеяла. Белинда спускается в холл и стоит там, ожидая приглашения к завтраку. Дождь прекратился. Ветер разорвал и разметал тучи, позволив солнцу проглянуть сквозь них, и очистил в небе маленькие ярко-синие островки. Тени, быстрые, как сны, проносятся по склонам Скиддо, а Деруэтуотер лежит – весь волнующийся и встревоженный – у подножия окружающих его гор. На болотистой лужайке между гостиницей и озером пасется несколько лошадей, а две валяются на спине. Одна никак не может перевернуться, что, кажется, ее раздражает.

– Надеюсь, ты оправилась от последствий вчерашнего безрассудства? – произносит голос у Белинды над ухом.

Она вздрагивает.

– Никаких последствий и не было, – отвечает она, пожимая плечами.

– В таком случае, – сухо объявляет ее супруг, – и так как по всем признакам ты вполне выздоровела, я полагаю, что вправе предложить тебе вернуться к нормальному образу жизни, который был прерван на столь долгий срок и с таким неудобством для меня.

Белинда едва заметно улыбается. Она отлично знает, что только присутствие бабушки и Сары до сих пор мешало ему снова надеть на нее вьючное седло. И вот при первой же возможности ремни затягиваются снова. Что ж, теперь это не имеет значения.

– Я вполне с тобой согласна, – торопливо отзывается она. – У меня нет оправдания для дальнейшей праздности. После такого продолжительного отдыха, – Белинда подавляет вздох, – капля труда пойдет мне на пользу.

Но взгляды людей на то, что такое «капля труда», очевидно, разнятся.

– Мне вряд ли нужно заострять на этом твое внимание, – произносит профессор, когда после завтрака они поднимаются в его спальню, которая, как и в «Ловуде», служит ему кабинетом, – впрочем, я не раз с удивлением отмечал, что мысль предложить помощь самой никогда не приходит тебе в голову, – так вот, моя корреспонденция находится в прискорбном запустении. Надеюсь на твое усердие, которое позволит сегодня привести ее в относительный порядок. На каждом письме я кратко пометил суть ответа, который нужно составить.

С этими словами он водружает перед Белиндой целую стопку писем. Если количество их и испугало ее, она не показывает виду. Солнце невыносимо печет во всю свою летнюю силу, и в маленькой каморке под крышей, которая в десять раз меньше оксбриджского кабинета, но где окно так же тщательно заперто, стоит нестерпимая духота. За окном все так же шумит водопад, от этого звука нет спасения, и Белинду снова начинает изводить безумная мысль, что она должна заставить его замолкнуть, иначе умрет. Отвыкнув за последние два месяца от спертого воздуха и неволи, она вскоре чувствует, как голова начинает кружиться, а щеки гореть, но не жалуется.

Бьет час дня; Белинда слышит веселые голоса и шаги людей, идущих по коридору на ленч. Профессор – не большой приверженец второго завтрака, даже когда может поесть за чужой счет; в отеле же он просто его игнорирует. Но ей нельзя жаловаться. Профессор великодушно делит с ней те роскошества, которые позволяет самому себе: бисквиты, купленные в лавке в Эмблсайде (чтобы они, не дай бог, не фигурировали в счете за проживание в отеле), и воду с примесью бренди – последний тоже приобретен им заранее. Белинда отказывается от бренди, охотно отказалась бы и от бисквитов – в такой духоте и при свинцовой тяжести в голове ей совсем не до еды, но она боится, что муж снова начнет ворчать по поводу ее болезненности.

Бьет два часа! Три! Половина четвертого! Четыре! А груда писем почти не уменьшается. Уже два или три послания Белинде пришлось переписывать: затуманенный мозг и путающиеся мысли приводили к тому, что она неверно понимала суть данных ей инструкций. Слезы бессилия наполняют ее глаза, когда она рвет очередной лист и начинает заново. Наконец, в четыре часа перо падает из ее онемевших пальцев.

– Прошу извинить меня, – произносит она слабо, – я… я больше не могу; мне дурно.

– Тебе дурно? – резко отзывается профессор. – Уверен, твое недомогание объясняется простудой, которую ты подхватила вчера из-за своей неосторожности!

– Простудой? – отвечает она с истерическим смешком, прижимая горячие ладони к пульсирующему лбу. – Простудой? О, как было бы чудесно просто простудиться! Нет-нет, дело не в этом. Просто такая долгая работа меня выматывает!

– Что за глупости! – сердито восклицает он. – Значит, твое здоровье по-настоящему не восстановилось?

– Видимо, нет, – безропотно соглашается она. – Так я могу идти?

– Зачем ты спрашиваешь? – язвительно возражает он, с явным недовольством глядя на неоконченную работу. – Разве я когда-либо ограничивал твою свободу? Я считаю себя вправе требовать только одного: чтобы ты не подвергала себя риску подхватить новую простуду.

Белинда охотно покупает свободу ценой этого совершенно излишнего обещания. За воздух, за возможность просто дышать, за бесценный шанс побыть одной она бы отдала что угодно. Выйдя из отеля, Белинда не раздумывая выбирает дорогу на Борроудейл и идет по ней некоторое время с тяжелой, словно ватной головой, чувствуя лишь облегчение оттого, что спаслась от удушья и гула водопада. Но вскоре окружающая красота пробуждает ее – пробуждает к новым, еще более острым страданиям. Она видит