– Если я не напишу, он, конечно, разыщет нас; если только… – ее взгляд снова совершает скорбный прощальный путь к озеру, – если только я не объявлю в отеле, что не желаю, чтобы ему сообщили наш адрес.

– Этого никак не следует делать, – сухо замечает Сара. – Вряд ли будет благоразумно брать в поверенные слуг отеля.

Наступает молчание. Мисс Черчилль продолжает беспокойно прохаживаться взад и вперед, не отвлекаясь даже на звуки цитры, отчетливо доносящиеся снизу, и на мужской и женский голоса, вовсю подпевающие инструменту.

– Я полагаю, – вздыхает она, – что в конце концов это ляжет на меня. Наши роли поменялись. Всю жизнь я просила тебя исполнять мои неприятные поручения, а теперь мне приходится оказать ту же услугу тебе. Полагаю, я должна сама все ему сказать?

– Ты?! – внезапно поворачивается к ней Белинда; в ее голосе и взоре вспыхивает страстный протест, и дремлющая в груди бессмысленная ревность снова пробуждается. – Почему именно ты?

– Может быть, ты предпочитаешь, чтобы ему сказала бабушка? – спокойно спрашивает Сара. – Кто-нибудь да должен сообщить ему; неужели ты думаешь, что я так уж гонюсь за этой честью!

Перед трезвой рассудительностью сестры кровь Белинды медленно остывает, и голова ее снова падает на грудь. Какие же здесь тонкие полы! Слышно каждое слово дурацкой песенки, которую выводят Беллэйрс и девица в красном, но мисс Черчилль и бровью не ведет. Белинда заговаривает первой, хотя голос ее звучит так глухо, что смысл слов едва понятен:

– Скажи ему как можно деликатнее…

– Неужели ты воображаешь, что от моего сообщения Риверс упадет замертво? – иронизирует Сара. – Помнится, ты уже опасалась когда-то, что смерть отца убьет его, однако он остался жив! Ха! Мужчину не так-то легко убить!

Глава IV

Однако часто передо мной вставал вопрос: а что, если бы кто-нибудь теперь, за этим углом, пистолетным выстрелом внезапно вышвырнул тебя из Пространства в иной мир или в небытие – каково бы это было?[155]

Отъезд свершился. Дилижанс отправился в дорогу ровно в одиннадцать часов. В числе пассажиров внутренних мест виднеется укутанная во все имеющиеся теплые вещи фигура профессора Форта; а снаружи, на империале, среди пассажиров, ищущих спасения от дождя под макинтошами и зонтами, сидит его жена.

– Никогда еще в жизни так не радовалась, – объявляет миссис Черчилль, бодро отходя от окна к камину, после того как раскланялась с отъезжающими родственниками.

– Даже тогда, когда впервые назвала его зятем? – язвительно спрашивает Сара.

Миссис Черчилль краснеет.

– Бедняжка! – продолжает Сара с искренним состраданием в голосе, глядя вслед удаляющемуся экипажу.

– Никогда не могла понять, почему ты так жалеешь ее, – замечает пожилая леди с раздражением. – Большая ошибка – судить о чужих чувствах по своим собственным.

– Полагаю, никому не будет обидно, если я пожалею Белинду за то, что ей придется промокнуть до нитки, – угрюмо отвечает Сара.

Нет сомнения, что по прибытии в отель «Лодор» миссис Форт действительно заслуживает всяческого сострадания. Озябшая и промокшая насквозь, она слезает с империала. Несмотря на ненастную погоду, дилижанс был переполнен. В бока Белинды постоянно толкали локтями соседи, а зонты так щедро обменивались струями воды, что без них было бы куда суше. На брезенте, укрывающем багаж, скопились целые озера, которые на каждом ухабе освежали колени путников. Что до гор, то из-за плотных облаков их было видно не больше, чем в равнинной Голландии. Данмейл-Рейз, Скиддо, Садлбэк – все слилось в одну огромную серую пелену. Лишь ручьи – пенящиеся, полноводные – казались веселыми, они да высокий дербенник, буйно растущий по их берегам.

– Ты сама виновата, – объявляет профессор Форт, вылезая, сухой и невредимый, из дышащего паром нутра дилижанса и сурово глядя на едва живую жену. – Если бы ты послушала моего совета…

– Я никого не виню, – апатично перебивает она. – Нет никакой беды в том, чтобы промокнуть; очень скоро я снова высохну.

– У тебя такой вид, будто ты простудилась, – Форт придирчиво осматривает дрожащую фигуру жены, заботясь о своей «рабочей лошадке», что со стороны можно было бы принять за проявление нежной привязанности. – Будет крайне досадно, если из-за простого каприза ты так скоро снова сляжешь. Я настаиваю, чтобы ты немедленно выпила стакан горячей воды с бренди в качестве предупредительной меры!

– Я не простудилась, – слабо отвечает Белинда, но подчиняется с безжизненной покорностью.

Любой напиток, который бы он ей ни поднес – хоть цикуту, которой отравили Сократа, – она бы выпила молча, просто чтобы не тратить силы на спор. Дождь льет и льет – и пока они обедают за общим столом, и весь долгий, бесконечный вечер. После ужина большинство гостей, кутаясь в шали и ворча, отправляются в общую гостиную, надеясь согреться у тамошнего камина. У Белинды нет сил составить им компанию. Она поднимается к себе в спальню под самой крышей и застывает в раздумье. Ложиться в постель в восемь часов слишком рано и нелепо, но ее останавливает не это, а понимание того, что любые мгновения, украденные у сознания сейчас, придется с лихвой возвращать в серые утренние часы – мрачные, серые, предрассветные, которым могут радоваться лишь абсолютно счастливые люди.

Ее окно открыто и выходит на задний двор, в сторону лесистого холма, который поднимается сразу за домом, – кажется, протяни руку, и коснешься его. Дождь хлещет стеной, а когда налетает капризный порыв ветра, залетает внутрь. Белинда садится на кровать и слушает шум дождя. Два часа она посвятит этому занятию, и только тогда, быть может, осмелится отдать себя – свое усталое тело и разбитое сердце – сну. С шумом дождя сливается несмолкающий гул водопада. В душную летнюю ночь он, без сомнения, приятен и действует усыпляюще, но сейчас лишь стократ усиливает уныние этого ненастного, промозглого вечера, холодного, словно зимой, но лишенного зимних утешений – плотных штор и пылающих поленьев. В конце концов этот шум начинает действовать Белинде на нервы. Ей кажется, что она должна остановить его хоть на миг, иначе просто умрет. Если бы этот гул заполнил ее мозг так же, как он заполняет слух, вытесняя все остальное, Белинда бы благодарила и благословляла его на коленях; но этот звук, напротив, будто делает память – острее, а воображение – неистовее. Под убийственную монотонность этого ритма Белинда пытается в деталях представить себе сцену завтрашнего возвращения Риверса в отель, где ее уже нет.

Она проводит рукой по лбу и трет глаза. Где настигнет его этот удар? Как он его примет? Убьет ли это его? Она истерически смеется. Ха! Как говорит Сара: «Чтобы