дорогу, что вьется в нежном согласии с излучинами Деруэнта; видит воду, окрашенную в странный светло-зеленый оттенок и прозрачную, как кристальный поток в Откровении[156].

Вокруг Белинды вздымаются скалистые вершины: Касл-Крэг, который будто преграждает долину, охраняя скрытые за ним сокровища и сурово возглашая: «Тебе не пройти мимо меня!»; Гейт-Крэг с лилово-серыми отрогами и отвесными сланцевыми склонами, что взирает грозно, но благосклонно на лепет реки, вьющейся у его подножия.

Приблизившись к деревне, Белинда сворачивает по дороге влево и начинает подниматься на холм. Она не ставит себе никакой цели. Не знает, где находится и куда идет. Она знает лишь, что каждый шаг уводит ее все дальше от водопада и от постылого мужа. Все выше и выше, через лес, по горной тропе, пока наконец, запыхавшись, она не достигает гребня холма и, обернувшись, не окидывает взором все величие Борроудейла. Но и здесь она медлит лишь миг, чтобы бросить один порывистый взгляд на горы, заглядывающие друг другу через плечо, – безмолвные, дивно окрашенные, величественные. Она все еще недостаточно далеко! На дрожащих и подгибающихся ногах – так как она почти не привыкла к таким прогулкам, предпринятым к тому же почти натощак, – Белинда спускается по противоположному склону и у подножия холма находит одинокое горное озеро в самом сердце скал.

Рядом примостился такой же одинокий трактир под защитой трех или четырех истерзанных бурями шотландских сосен; а горы вокруг вздымают свои суровые лики, исчерченные бороздами зимних слез. Белинда просит у дородной хозяйки молока, но не спрашивает, где находится и в какой стороне «Лодор». Ей куда приятнее этого не знать. Она заблудилась и опоздает к общему обеду! Ну и что? Мистер Форт вообразит, что она снова подхватила простуду, на лечение которой ему придется тратить деньги! Ну и пусть! Она может сбиться с пути в горах и погибнуть. Что с того? Молоко немного восстанавливает ее угасшие силы, и она снова идет вперед. Здесь она среди друзей – поросшие зеленью холмы одаряют ее своим безмолвным сочувствием, горный воздух пахнет миртом, а веселый ручей звенит совсем рядом. Но силы, почерпнутые в кружке молока, не бесконечны; и вскоре Белинда опускается, обессиленная, у окаймленного цветами ручья на изящное ложе из папоротника и росянки.

Зачем ей снова трогаться с места? Какой резон вновь устало подниматься и куда-то идти? В какой стороне света ждет ее хоть капля счастья? Почему бы ей просто не лечь и не умереть здесь? Умереть! Но разве это так просто – умереть? Ведь она уже пыталась и потерпела неудачу. О, если бы она могла просто тихо уйти здесь и сейчас! Право, никто не мог бы пожелать себе более сладкого и благоухающего смертного одра.

Белинда откидывается и закрывает глаза, пытаясь вообразить, что все кончено и она мертва. О, если бы ее существование можно было просто аккуратно стереть, как губкой! Кажется, это такая малость, и все же с тем же успехом она могла бы приказать горам склониться, а солнцу – пасть ниц перед ней. Она не просит взамен другой жизни. Разве опыт этой был столь приятен, что ей жадно хочется повторения? Если и есть иной мир, где гарантия, что он лучше? Вдруг он похож на этот? Те же пустые надежды, что гаснут постепенно и мучительно; те же кинжальные удары воспоминаний, пронзающие насквозь в час бесцветного рассвета; те же крошечные, жалкие радости. Ни смерть, ни жизнь не дают ей спасения!

Белинда приподнялась и склонила голову к коленям, обхватив их руками. Погруженная в свои печальные размышления, она не слышит приближающихся шагов и вскрикивает, когда чья-то рука тихонько дотрагивается до ее плеча.

– Как? Это вы?! – пошатнувшись, вскакивает Белинда.

– Да, я!

Кажется, она истратила все свои силы на этот единственный вопрос, так как какое-то время больше ничего не произносит.

– Разве… Сара… не сказала вам? – наконец раздается ее прерывистый шепот.

– Сказала. Она мне все сказала.

Дыхание Белинды становится тяжелым и прерывистым. Как можно вставить хоть слово между такими частыми ударами сердца?

– Вы… вы всегда хвастались своим послушанием мне, – медленно произносит она. – Вы всегда бахвалились тем, что делаете все, что я велю. Разве это – то, что я вам велела?

Риверс не пытается искать оправданий. Он лишь стоит перед ней с упрямым видом, бледный, с горящими глазами.

– Вот что значит, – продолжает Белинда медленно, – вот что значит вверить себя мужскому благородству!

Губы молодого человека дергаются, но взгляд остается непоколебимым.

– Я уеду по вашему приказу, и ни по чьему другому!

Белинда в смятении оглядывается вокруг, но горы безмолвны, а ручей хоть и лепечет что-то, она не может разобрать смысла его слов.

– Я уеду, если вы скажете; и я останусь, если вы скажете!

Белинда все еще дико озирается; ее слух улавливает звук маленького родника, пробивающегося сквозь красный мох на склоне холма.

– Так что же сделать? Уехать или остаться?

Голос Риверса, который прежде затихал от ее малейшего слова, теперь властно и настойчиво требует ответа. (Что выбрать? Что?.. Что?..) О, если бы кто-нибудь ответил за нее! Если бы гора или родник сняли с нее бремя принятия решения! Уехать ему? Чтобы она осталась одна и снова попала в ту кабалу, что тянется, кажется, уже веками, и конца этим мучениям не видят в будущем ни глаза, ни сердце?

– Я жду! Так что же вы выбираете?

Чудовищное будущее! Чудовищное прошлое! Чудовищное настоящее! Она честно пыталась все вынести. Никто не скажет, что она не дала этому браку честного шанса. Она сломлена; ее тиран-муж сейчас совершенно сломил ее дух и тело. И будет так ломать и впредь, если она позволит. Но почему она должна позволять? До сих пор был его черед! Пусть же теперь настанет ее!

– Что же? – В голосе Риверса уже меньше твердой настойчивости, а больше разрывающей сердце мольбы: – Что именно?

Он берет ее руку и прижимает ладонь к своим горящим глазам.

– Так уехать или остаться?

Ее взгляд, застывший, ничего не видящий, прикован к узким зигзагообразным зеленым тропам на склоне, протоптанным маленькими копытцами горных овец. Ни единый птичий голос не нарушает тишину холмов.

– Пусть… будет… остаться, – произносит она почти неслышно.

Перед глазами Риверса вспыхивает солнце, величественные горы пускаются в пляс. И все же наравне с радостью столь беспредельной, что все его крепкое тело шатается под ее тяжестью, он ощущает и некоторую боль разочарования от своей победы. Его богиня пала с пьедестала, и это он сверг ее!

– Вы понимаете, что говорите? – вскрикивает он в возбуждении. – Иногда мне кажется, что