О, моя любовь, моя богиня, моя королева! – Он падает перед ней на колени, целует подол ее платья, словно никакое смирение не может выразить того, как ничтожна его душа перед ней. – Если бы ты знала, как я мучаюсь мыслью, что это ты разлюбишь меня! Что ты найдешь, будто я не стою той жертвы, которую ты ради меня приносишь! Что я окажусь недостаточной заменой всего того, чего ты лишишься!

Риверс умолкает, задыхаясь, прижавшись головой к дрожащим коленям Белинды, и его жгучие слезы пропитывают ткань ее платья. Пылкость его чувств немного успокаивает ее. По крайней мере, сейчас он еще не устал от нее! Белинда наклоняется и почти покровительственно кладет руку ему на голову.

– Да! – восклицает она. – Ты один заменишь мне все, и кроме тебя мне ничего не нужно! – Но в сумерках лицо ее кажется мертвенно-бледным, и она заканчивает свою речь рыданием.

* * *

На следующее утро Риверс уезжает – уезжает, оставляя Белинду коротать дни до его возвращения. Как, каким еще неведомым ей способом, суждено ей прожить их? Они пройдут, разумеется. Еще не было дня, занявшегося над этим скорбным миром, который не подошел бы к концу, – ведь миновал же, в конце концов, даже тот бесконечный день, когда казнили Дамьена[157]. Но как пройдут эти дни? Погода, во всяком случае, не придет ей на помощь. Короткие ливни сменились тем упорным, безнадежным дождем, что сопровождал их путь из «Ловуда». Нельзя будет найти спасения в горных прогулках; не удастся усмирить душевную бурю усталостью плоти.

«Как я проживу эти дни?» – спрашивает Белинда себя, стоя в одиночестве у окна в комнате мужа и рассеянно уставившись в запыленное, мутное стекло, через которое трудно что-нибудь разглядеть, в ожидании, пока профессор будет готов приступить к обычной работе.

Он входит в комнату почти неслышно. Сказала ли она эти последние слова вслух? Белинда и сама едва ли знает.

– На что ты смотришь? – спрашивает мистер Форт.

Она испуганно вздрагивает.

– Я… я смотрю на дождь!

– Надеюсь, – замечает он сухо, – что ты удовольствуешься этим. Я положительно требую обещания, что ты не станешь мокнуть и не подвергнешь себя риску того рецидива, угроза которого была столь очевидна вчера.

– Обещаю, – покорно отвечает Белинда.

Раз она замышляет такое предательство, то может, по крайней мере, отдать дань мужу в малом – беспрекословно повиноваться в любой ничтожной его прихоти.

– У меня и не возникнет подобного искушения, – добавляет она. – Сегодня я желаю трудиться; я готова к большой работе. Сегодня тебе не нужно бояться переутомить меня!

(Излишнее предостережение! Мистер Форт никогда не боялся переутомить жену.) И все же, как ни странно, именно от него, а не от нее, исходит первое предложение сделать перерыв. Было уже четыре часа пополудни, и запах разбавленного водой бренди, которым профессор запивал свой завтрак, начал выветриваться из душной комнаты, когда мистер Форт подошел к Белинде и, критически глядя через ее плечо, произнес:

– Твой почерк стал неровным. Полагаю, у тебя рука устала. Пожалуй, нам лучше оставить занятия до завтрашнего дня.

– Нет, нет! – горячо восклицает она. – Зачем же? Я совсем не устала! Это просто небрежность. Я буду стараться больше.

– Ты более не способна сосредоточить внимание, – продолжает профессор. – Ты пропустила два важнейших слова.

– Неужели? – сокрушенно отзывается Белинда. – Но я правда не устала! Я бы предпочла продолжить; нет времени лучше, чем настоящее!

– Завтра… – начинает он, но она перебивает его.

– Завтра! – лихорадочно повторяет она. – Кто знает, что случится завтра? Мы оба можем быть мертвы завтра!

Профессор не любит упоминаний о смерти.

– Пфу! – сердито говорит он. – К чему предаваться столь ребяческим фантазиям?

Но Белинда добилась своего. До самого часа обеда она трудилась не покладая рук. Ей, однако, не удалось достичь заветной цели – того состояния ватного оцепенения, в которое вчера ее привела куда меньшая нагрузка. Сегодня переутомление возымело обратный эффект, до предела обострив память и воображение.

Она спускается к общему столу – за табльдот – одна. Профессор, сославшись на действительное или мнимое обострение своих недугов (впрочем, заранее известив о своем намерении), ограничился сомнительным удовольствием в виде миски овсянки у собственного камина. Белинду усадили рядом с парой, с которой она познакомилась еще в «Ловуде» и которая тоже перебралась сюда. Раньше она поддерживала с этой парой вежливо-дружеские отношения, и теперь они искренне обрадовались встрече, пытаясь вовлечь Белинду в разговор. Но она пресекает все их попытки сухими и лаконичными ответами. Они не должны иметь повода сказать впоследствии, что Белинда навязывала им свое общество, злоупотребляя их неведением.

И вот, наконец, один день прошел, наступает ночь. О, эти ночи! Они ужасны – полны призраков и кошмаров. А сквозь них все шумит и шумит водопад в своем сводящем с ума однообразии. Порой Белинде хочется признаться во всем кому-нибудь. Быть может, это не прозвучало бы так скверно, если бы было высказано? В конце концов, подобное порой случается. Ее уход не станет потерей для мужа – скорее, желанным сокращением расходов!

Белинда горько смеется. Да разве все, с кем она жила до сих пор, не были рады отделаться от нее? Даже бабушка испытала облегчение. Профессор Форт тоже будет рад. А что, если со временем – о, в какое отчаяние повергает ее эта мысль! – и он начнет тяготиться ею! Она увидит, как он от нее устает. Как истинный джентльмен, он будет стараться скрыть это, но она поймет. Станет ревновать даже к воздуху, который касается его лица; каждый день будет спрашивать себя: «Тот ли он, что был прежде? Так же ли он рад мне? Так же часто называет меня своей любимой?» Будет видеть, как его любовь медленно ускользает, утекает прочь. Чем она сможет удержать его? Не честью – ведь честью она теперь не сможет похвастаться; не глубокой любовью – так как она невозможна без самоуважения, а с ним она простится навсегда и отныне обречена на вечный позор. Холодный пот выступает у Белинды на лбу. Есть ли ад в будущей жизни или нет, неизвестно, но свой она уже нашла здесь.

Наконец наступает последний день; последний из трех, что отделяют отъезд Риверса от того утра, когда она встретит его на станции в Кесвике, отрекшись ради него навеки от мужа, друзей и доброго имени.

Два дня – которые хоть и уступали ночам в остроте мук, но были до краев наполнены душевным страданием, – довели ее до грани нервной горячки. При малейшем шуме Белинде кажется, что она вот-вот вскрикнет. Она, как обычно, проводит день за работой в комнате