мужа, но в этот раз села так, чтобы не видеть его лица, пока пишет: слишком горькое раскаяние внушает ей вид его увядшего лица и иссохшей, сгорбленной фигуры.

Бедный старик! Что он ей сделал такого, за что она должна нанести ему этот смертельный удар? Да, это удар – если не в самое сердце, то по его чести. По какому праву она разит его из-за угла? Потому что он стар, болен и раздражителен? Но разве он не был таким – и разве она не знала этого, когда выходила за него замуж? Как он далек от мысли подозревать ее! Он, может быть, требователен и неласков, но как безгранично его доверие к ней!

– У тебя как будто лихорадка! – говорит профессор.

В его голосе сквозит – или ей это лишь чудится – доброта, почти сострадание; и в то же мгновение Белинда падает перед ним на колени. Еще не поздно, даже сейчас! Она расскажет ему все.

– Что, черт возьми, ты вытворяешь?! – восклицает мистер Форт. Он крайне редко позволял себе даже такое легкое ругательство, и эта внезапная вспышка была показателем его крайнего раздражения. – Ты посадила огромную кляксу прямо на Григория Назианзина![158]

С минуту Белинда стоит на коленях, ошеломленная; затем, медленно приходя в себя и совершенно исцелившись от порыва к исповеди, лепечет:

– Извини… я… я кое-что уронила. Я собиралась это поискать на полу.

Часы проходят – кажется, они одновременно и ползут улиткой, и летят стрелой. Ни с кем, кроме мужа, Белинда больше не обменивается ни словом. Она резко пресекает всякую попытку заговорить с ней со стороны соседей по обеденному столу, которые, привлеченные ее красотой и одиночеством (профессор продолжает сидеть в своей комнате, придерживаясь режима уединения и овсянки), пытались вовлечь ее в общую беседу. Она довольно грубо оттолкнула от себя даже маленького ребенка, который, ободренный прежним вниманием, подбежал к ней обняться. Никто из них не должен впоследствии иметь повода сказать, что она навязывала им свое общество, – когда они всё узнают, то могут счесть это для себя оскверняющим.

Близится час обеда; Белинда стоит у дверей отеля, судорожно, всей грудью вдыхая свежий воздух. Неужели вне стен дома дышится легче? Сегодняшний день снова выдался ненастным – солнца не было видно, но теперь, в час своего ежедневного умирания, оно заявляет о себе. Оно пробивается из-под свинцово-тяжелых дождевых туч, но сияние его смягчено и выглядит почти лунным. На плечи гор наброшены призрачные платки из тумана, и солнце наделяет их невыразимым богатством и разнообразием. В небесах оно воздвигает воздушный град, столь же величественно-прекрасный, как тот, что явлен был в откровении на Патмосе; а на водах державные стопы солнечных лучей проложили прямую тропу из трепещущих алмазов. Посреди этого царственного пути дерзнула пройти маленькая лодка, мгновенно слившись в торжественном единстве с преображенной водой и горными вершинами, – вершинами, подобными стенам великого Града Божьего.

Белинда смотрит на это великолепие воспаленными, сухими глазами; в горле ее стоит ком от невыплаканных слез. О прекрасный, удивительный мир! Не легче ли было бы выносить жизнь, будь он безобразен и невзрачен? Если бы не этот чудовищный контраст между его светлым обличьем и гнусной реальностью! Красота заката такова, что из каждого окна отеля выглядывают постояльцы, чтобы полюбоваться им. Небольшая группа людей последовала примеру миссис Форт и вышла на дорогу. Дама, с которой она была в дружеских отношениях в «Ловуде», стоит рядом и обращается к ней:

– Отчего вы теперь никогда заговариваете с нами? – спрашивает она с удивлением. – Боюсь, – добавляет она, слегка рассмеявшись, – вы вообразили, что с нами что-то не так; что мы, быть может, сбежали вместе и не обвенчаны! Матушка встретила такую пару в Спа в прошлом году. Вышло так неловко – ведь она успела с ними близко сойтись!

Дама умолкает внезапно, так как Белинда, к которой она обращается, стала вдруг мертвенно-бледной.

Наступает ночь. Белинда идет пожелать мужу доброй ночи. Прежде она часто пренебрегала этой церемонией, считая ее пустой; но теперь ею овладел болезненный порыв: во что бы то ни стало не допускать ни малейшей небрежности в исполнении долга вежливости перед ним.

Она находит его у камина; мистер Форт сидит ссутулившись, рядом стоит пустая миска из-под овсянки, а его бескровные, костлявые руки впитывают последнее тепло угасающего огня.

– Я пришла пожелать тебе доброй ночи.

– Вот как? Доброй ночи.

Теперь, когда формальность исполнена, ясно, что он ждет ее ухода; но Белинда все медлит, и вновь желание пасть на колени и во всем покаяться захлестывает ее. Бедный старик! Каким немощным и одиноким он выглядит!

– Ты не болен? – спрашивает она нетвердым, нерешительным голосом.

– Ты же считаешь мои болезни плодом фантазий, – сухо отвечает профессор. – Если бы я сказал тебе, что нездоров, ты бы и в грош не поставила мои слова!

– О нет! – с раскаянием восклицает Белинда. – Я верю, что ты часто, очень часто страдаешь. Неужели я… неужели я ничем не могу быть тебе полезна?

– Ты можешь закрыть дверь, – огрызается он с иронией. – С самого начала нашей совместной жизни я прошу тебя не устраивать сквозняков, но тщетно! И так как час моего отхода ко сну уже миновал, я попрошу тебя закрыть дверь с той стороны!

Глава VI

Взгляни наверх! Средь облаков

Сияет островок;

Он чист, и свят, и так далек —

То чести женской рок[159].

Ивновь Белинде приходится встречать ночь. С каким трепетом следит она за медленным угасанием летнего вечера; ничто не может сравниться с тем, что ей приходится переживать во время тяжких, нескончаемых ночных часов, сражаясь с полчищами мыслей и угрызений совести, которые подступают к ней снова и снова, хватают за горло и не отпускают, пока все вокруг мирно спят! В этот раз Белинда не дает кошмарам возможности мучить ее, так как даже не пытается уснуть. Не раздеваясь, она всю ночь напролет лихорадочно пишет, пишет и пишет бесконечные прощальные письма к тому, кто за тонкой перегородкой забылся в тревожной старческой дреме. Сколько их написано? По меньшей мере десятка два. Но не успеет она дописать одно письмо, как тут же разрывает его на мелкие клочки. Как просить прощения за то, чего нельзя простить? Как заявлять о раскаянии в грехе, когда ее действия доказывают, что она в нем не раскаялась? К чему оскорблять его этим? Наступает рассвет, и Белинда наконец пишет на листке всего три строчки, которые – не перечитывая,