чтобы вновь их не разорвать, – решительно кладет в конверт и запечатывает. В них нет ни мольбы о прощении, ни раскаяния:

«Я ухожу от тебя навсегда. Да, я была дурной женой, и ты не сможешь думать обо мне хуже, чем я сама о себе думаю.

Белинда».

Бодрствовать всю ночь ради такого жалкого итога! Она идет к окну, чувствуя себя совершенно окоченелой и разбитой. Утро гонит ночную тень. Клочок неба над лесистым холмом уже облачается в голубую ливрею дня. Что ж, все свершилось! Теперь нет возврата, нет места колебаниям. Жребий брошен – остается только примириться со своей судьбой. Белинда отходит от окна и случайно видит себя в зеркале. Что за зрелище! Какие темные круги под глазами! Какие бледные, запекшиеся губы! Но в ее лице появилось и что-то еще, новое и неуловимое. Неужели на нем уже проступает тот жалкий и вместе с тем вызывающий взгляд, какой бывает у всех подобных ей женщин? Что ж, если так – стоит ли удивляться? Теперь уже ничего не исправишь.

Времени осталось так мало. Неужели на этот краткий срок она не сумеет удержать мысли в узде? Белинда неслышно ходит по комнате, заканчивая последние приготовления. Сняв обручальное кольцо и собрав в небольшой узелок те немногие грошовые безделушки, что когда-либо дарил ей муж, она кладет их рядом с письмом. Затем пытается смять постельное белье, чтобы было похоже, что на нем спали, чего достигнуть не так легко, как кажется. Трудно придать постели, на которую никто не ложился, тот вид, какой ей придает спящий человек. Ей приносят горячую воду, она совершает утренний туалет. А затем, оставив письмо и узелок на видном месте на комоде, спускается вниз.

Она в сотый раз сверяется с инструкциями, оставленными ей Риверсом. До назначенного срока осталось всего пять минут. Еще накануне она попросила подать ей с утра экипаж. Между отелем и станцией курсирует омнибус, но Белинда сразу отбросила этот вариант. Омнибус будет полон людей. Они будут болтать и смеяться. Они заговорят с ней; быть может – и это весьма вероятно, – спросят, куда она едет. Поэтому Белинда выбрала пролетку, где сможет ехать одна. Эти издержки не падут на профессора Форта. Она сможет вернуть ему деньги почтой. Да; но чьи это будут деньги? Обжигающий румянец стыда заливает ее щеки и лоб, и Белинда закрывает лицо руками.

Уже прошло три лишних минуты, а экипажа все нет. Быть может, произошло какое-то недоразумение? Быть может, его забыли заказать? Слабая надежда на то, что можно еще остановиться, вспыхивает в ней и тут же гаснет: открытая пролетка бойко подкатывает к дверям. Быть может, это не за ней? Другие люди тоже заказывают экипажи. Но и эта возможность не подтверждается.

– Экипаж готов, мэм, – говорит слуга, подходя к ней.

– Вы уверены, что он мой? – спрашивает Белинда охрипшим голосом, цепляясь за последнюю соломинку. – Вы уверены, что он не для кого-то другого… что нет никакой ошибки?

– Никакой ошибки, мэм.

Ничего не поделаешь, приходится садиться. Когда она занимает свое место, слуга невинно осведомляется:

– Будете ли вы сегодня обедать за табльдотом, мэм?

В мгновение ока предательская кровь вновь приливает к ее бледному лицу. Неужели слуга подозревает ее? Спросил ли он это намеренно?

– Нет! – отвечает она почти неслышно. – Нет, не сегодня.

И вот она в пути! Жребий брошен! До самой последней минуты она смутно надеялась, что случится нечто, что помешает ей уйти. Но нет! Ничего не произошло! Ни огонь не пал с небес, чтобы испепелить ее, ни глас Господень не остановил ее. Как часто бывает, что случай в последний миг спасает людей от неверного шага! Но ей он на помощь не пришел. Ни Богу, ни людям нет дела до того, что с ней станет!

Утро было восхитительно в своей первозданной свежести, словно древние холмы только что покинули мастерскую Творца. Озеро сияло лазурью, а островки на нем темнели сочной зеленью.

Глаза Белинды устремлены вдаль, но она не замечает красоту окружающего мира, а мысли с безумной быстротой проносятся в голове: пустячные случаи из далекого детства, обрывки забытых книг, строчки из Писания. «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя!»[160] – вот что повторяет она чаще всего. Но какое это имеет отношение к ней? Разве придет к ней помощь от гор? Дорога вьется под сенью деревьев, сквозь листву которых то и дело мелькает ослепительная гладь воды. По дороге неспешно гуляют постояльцы отеля; завидев Белинду, они кивают и улыбаются ей.

Стали бы эти люди улыбаться, знай они, куда и зачем она направляется? Имеет ли она право оставлять их в таком заблуждении? Она должна открыть им истину. Ее рассудок настолько помутился, что она высовывается из экипажа, дабы исполнить это безумное намерение, но прохожие уже остались позади. Как быстро гонит кучер!

Зачем он несется так быстро? Она приказывает кучеру ехать тише; и тут же, повинуясь новому и противоречивому желанию поскорее покончить со всем этим, велит гнать во весь опор. И снова мысли – бесчисленные, как песчинки, и быстрые, как молния, – проносятся в ее мозгу. В ушах набатом бьет фраза из Sartor Resartus Карлейля, книги, позабытой в отеле кем-то из путешественников и случайно попавшейся ей вчера под руку: «Люби не наслаждение, люби Бога – вот вечное “да”!» Зачем эта фраза преследует ее именно теперь? Какое ей до нее дело? Как короток путь! Уже видны вдали крыши Кесвика. Такой же короткой была и та поездка в церковь в утро ее венчания. С какой ужасающей отчетливостью всплывает теперь в памяти каждая деталь: вот она сидит, упрямо отвернувшись, а Сара рыдает рядом, убеждая ее, что еще не поздно! Сара была права. И теперь еще не поздно! О, почему ее нет рядом сейчас? Еще не поздно! Это написано огненными буквами на каменных стенах гор, на лазурном зеркале озера и сапфировом своде неба. Еще не поздно! Как ясно читает она эти слова! В них есть что-то повелительное, звучащее как приказ! Еще не поздно! Неужели она осмелится не повиноваться им?

– Стой! – кричит она, внезапно вскочив, точно одержимая. Но волнение ее так сильно, а в горле так пересохло, что ни звука не вылетает из него. Лошадь по-прежнему быстро бежит рысью.

– Стой! – повторяет она, но снова голос ей не повинуется.

– Стой! – исступленно выкрикивает она в третий раз; и теперь, наконец, кучер слышит ее и осаживает лошадь.

– Назад! – говорит она хрипло и почти невнятно. – Назад, в отель! –