решила брать пример с мисс Уотсон? – строго замечает Белинда, впервые вмешиваясь в разговор.

– Да, кажется, – отвечает та спокойно. – Если угодно, мы заключим такой договор: я не буду больше задавать вам вопросов, а вы дадите мне обещание не заговаривать больше ни о каких прогулках, хотите?

Говоря это, Сара снова и уже на этот раз окончательно прячет голову в подушки, а так как Белинда не прибавляет больше ни слова, то гость вынужден наконец уйти.

С минуту после того, как он исчез, Белинда продолжала вязать с азартом, щеки ее рдеют, а в сердце идет жестокая борьба между любовью и гордостью. В первый раз в жизни гордость ее оказывается побежденной. Она бросает свой чулок и бежит к двери.

– Мистер Риверс! – зовет она дрожащим голосом. – Мистер Риверс!

Должно быть, он очень медленно сходил с лестницы, потому что еще не дошел до входной двери.

– Да? – отвечает он, затаив дыхание.

– Ничего… – говорит она, снова охваченная застенчивостью и трепеща под его исполненным пылкого ожидания взглядом. – Я хотела только сказать вам, что… что это не моя вина; что я, со своей стороны, очень бы хотела поехать в Лох-Мюле.

– Так почему же, ради всего святого, ты не могла сказать этого раньше? – спрашивает Сара, «длинные» уши которой снова сослужили ей важную службу.

– Я очень жалею, – прибавляет она задумчиво чуть позже, когда он ушел, на этот раз ликующий, спеша устроить прогулку, – что его зовут Дэвид. Я боюсь, что это плохой знак; простолюдины так любят использовать библейские имена.

* * *

Солнце стоит уже высоко в небе и посылает на землю теплые мягкие лучи; западный ветер, напоенный свежестью ночного дождя, обдувает плодовые сады; селения точно потонули в белых цветах; громадные грушевые деревья как будто гнутся под их тяжестью. Вдоль дорог тянутся белые арки цветущей вишни; лошади ступают по ковру из опавших лепестков, словно во время пышного свадебного шествия. Белинда разрешила Риверсу, сидящему в коляске напротив нее, держать над ней зонтик. Мудрено ли после этого, что молодой человек позабыл, что уже скоро три часа пополудни и в это время большинство людей уже сыты, а он и его компания все еще остаются голодными? Но они этого не забывают. За последние полторы мили он был засыпан сердитыми вопросами насчет того: знает ли кучер дорогу; и далеко ли еще ехать; да и есть ли там, куда они едут, отель, и уверен ли он, что такое место, как Ломен[39] (они должны завтракать в Ломене), вообще существует?

– Я полагаю, – говорит наконец профессор, надевая очки, чтобы взглянуть на юношу убийственно-пристальным взглядом, – я полагаю, вы сознаёте, что вся ответственность за эту экскурсию лежит на вас?

– Да, сознаю, – отвечает Риверс, невнимательно и мечтательно.

Белинда только что соизволила принять от него ветку вишни, всю покрытую белыми цветами, и осторожно машет ею, чтобы прогнать надоедливых летних мух.

У профессора есть пять причин быть не в духе, а для большинства людей довольно бывает и одной. Во-первых, он вовсе не желал ехать; во-вторых, боится усиления простуды, подхваченной им еще в Морицбурге; в-третьих, он терпеть не может сидеть спиной к лошадям – и его поклонники и поклонницы обычно и не допускают этого, – но в настоящем случае никто не подумал предложить ему сесть на противоположной скамейке; в-четвертых, пищеварение у него такое капризное, что не позволяет никакой неправильности в еде; в-пятых и в-последних, Сара три раза явно притворилась, что не слышит того, что он ей говорит, и раздраженно попросила его подвинуться и не толкать ее. Он не знал, что Сара была еще злее его, если только такое возможно.

Тихие нежные слова, которые ветер доносит до Сары, но которые предназначены не ей; пылкий взор серых больших глаз, которые она случайно встречает и которые немедленно при взгляде на нее теряют весь свой жар; пыль, потому что, несмотря на ночной дождь, дорога пылит; ощущение физического голода, не скрашиваемое польщенным самолюбием и не согретое страстью, – все это привело ее к тому времени, когда коляска останавливается наконец у дверей простого, но не лишенного претензий отеля, в такое гневное состояние духа, перед которым бледнело раздражение ее жениха.

– Какие они оба сердитые! – говорит Риверс, заметив наконец этот достаточно очевидный факт и с блаженным удивлением глядя им вслед, между тем как профессор спешил в отель заказать завтрак, а Сара едва поспевала за ним.

– И какие жадные! – прибавляет Белинда.

Охарактеризовав таким спокойным манером пороки своих спутников, они уходят бродить по узкой садовой тропинке, где на песчаной кайме весело растут лакфиоли и анютины глазки с кошачьими мордочками, и совершенно о них забывают. Но надолго их в покое не оставляют: из раскрытых дверей отеля доносится недовольный голос профессора, чье раздражение заметно обострилось за последние пять минут:

– Мне казалось, мистер Риверс, вы говорили нам, что здесь есть приличный отель?

– А разве нет? – вопрошает рассеянно молодой человек.

Он только что сорвал ветку шиповника для своей возлюбленной и обрывает на ней шипы, приспосабливая ее для нежной руки.

– Полагаю, – продолжает голос, – что вряд ли можно назвать приличным отель, в котором нельзя достать никаких овощей, даже картофеля!

– Конечно, нельзя, – безмятежно соглашается Риверс, весело указывающий своей спутнице на крапивницу, раскрывающую причудливые крылья на темном цветочном личике анютиных глазок. – Не правда ли, какая хорошенькая? Это первая крапивница, которую я видел нынешней весной.

– И где, – продолжает голос с усиливающимся раздражением, – нельзя достать решительно ничего съестного, кроме телятины.

– Кроме телятины? – повторяет Риверс, делая над собой усилие, чтобы казаться заинтересованным. – Неужели? Но разве это такая беда? – продолжает он, снова впадая в прежнее лучезарное состояние. – Немецкая телятина очень хороша. Надеюсь, – улыбаясь, озирается он кругом, – никто ничего не имеет против телятины?

Хмурое молчание служит ответом на этот вопрос, прерываемое только шепотом Белинды, уверяющей, что она любит телятину, и замечанием профессора, что любое белое мясо совершенно неудобоваримо. Но так или иначе, делать нечего; дальнейшие расспросы лишь подтверждают факт: им придется либо примириться с обедом из телятины и хлеба, либо совсем обойтись без него.

Зато теперь, когда наконец решено сделать выбор в пользу телятины, последняя что-то очень долго заставляет себя ждать. Дородная служанка неторопливо накрывает стол грубой скатертью и приносит ножи и вилки в «бавильон», как она его называет, – нечто вроде простенькой беседки в конце сада, куда профессор немедленно перебирается и, усевшись за пустым столом, кладет перед собой часы; он находит, по-видимому, горькое утешение в том, что считает протекающие минуты и возвещает о них Риверсу, который его не слышит.

– Уйдемте подальше от