только один раз! Ему уже чудится прикосновение губ к этой прохладной атласной коже, как вдруг ее ответ разрушает весь его карточный домик.

– Велика вероятность! – отрывисто бросает Белинда, также отворачивая голову, но в противоположную от него сторону.

– Вам, конечно, это бы не понравилось? – говорит Риверс упавшим голосом, но с легкой вопросительной ноткой.

Ей бы не понравилось! Белинда чуть не смеется в душе. Неужели он не догадывается, что она отвернулась от него только потому, что боится, чтобы он не прочитал на ее лице волнение и радость от одного только предположения провести с ним целый день? Но ему следовало бы быть гораздо проницательнее или гораздо самонадеяннее, чтобы вывести это заключение из ее резких, насмешливых слов.

– Я никогда не теряю времени, – продолжает она холодно, – на размышления о том, понравилось бы мне или нет то, что совершенно исключено.

Повисает молчание. Риверс чувствует себя так, словно на него вылили ведро ледяной воды, которая теперь стекает ему за шиворот. Белинда и сама с горькой досадой прислушивается к неприятному тону своего голоса. Почему она никак не может уловить настоящее juste milieu[41] между холодностью и дружеской любезностью? Отчего сердце ее бьется так горячо, в то время как слова ее холодны как лед? Глаза ее, избегая укоризненного взгляда спутника, смотрят на другой берег бегущего ручья, где скалы уходят вертикально вверх, а из их расщелин растут тонкие елочки и изящные березы.

– Какая вы жестокая! – говорит молодой человек тихим голосом, не будучи в силах скрыть свою досаду.

– Жестокая? – повторяет она, поднеся руку к лицу и осторожно сжимая пальцами дрожащую нижнюю губу. – Да, мне это часто говорили. Я думаю даже, – прибавляет она после минутного молчания, – что мне надоело это слышать.

– Вам надоело быть такой? – спрашивает Риверс еще тише.

Вместо ответа Белинда отходит от него и направляется к другой паре путешественников с такой поспешностью, точно за ней гонится разъяренный бык. Риверс следует за ней с отчаянием в сердце – тем чувством, которое возникает у влюбленных от неласкового взгляда и пропадает от улыбки предмета своей страсти. Он с тоской думает, что теперь ему придется искупать свой опрометчивый поступок полудюжиной осторожных шагов назад.

Но судьба милостивее к нему, нежели он того ожидал. Профессор и Сара, оказывается, задремали. О кофе вообще-то говорят, что этот напиток прогоняет сон, но в данном случае благодаря усталости, досаде и скуке он произвел обратное действие. Голова профессора склонилась на грудь – поза неудачная для всякого, кто уже вышел из розового детства; жилы на его лбу напряглись, длинный нос побагровел, а нижняя губа оттопырилась. Ясно, что сон захватил профессора врасплох, вопреки его правилам и санитарным принципам. С другой стороны, Сара, очевидно, сознательно решила, что сон – лучшее средство пережить столь скучные минуты жизни, какие выпали на ее долю. Ноги ее старательно закутаны шалью и протянуты на соседний стул; затылок покоится на легком пальто, свернутом в виде подушки, а голова так запрокинута назад, что дает легкую возможность перерезать ее прелестное белое горло.

Улыбка появляется на лице Белинды.

– Жалко было бы помешать им, – шепчет она.

– Ужасно жалко! – охотно подтверждает Риверс. – Не лучше ли нам, – заговаривает он с робостью, вызванной недавним отпором, – уйти подальше, чтобы не разбудить их?

Белинда глядит сначала на мельницу, потом, смягчившись, на своего спутника.

– Как вы думаете, есть ли за мельницей тропинка? – спрашивает она с напускной скромностью.

Они проходят мимо шумной мельницы, дружески кивая осыпанному мукой мельнику. Неспешно бредут по речному берегу; над их счастливыми головами высятся скалы – вовсе не грозные и не величественные, и уж точно не огромные и нависшие, но в их расщелинах колышутся нежная трава и желтые лакфиоли, превращая каждый выступ и каждую щелку в крошечное подобие сада. С другой стороны резвится речушка, а за ней – снова скалы, снова трава, солнце и цветы, плакучие березы и стройные сосны. С каждым шагом, уводящим их от мельницы, Риверс приободряется.

– Я надеюсь, в интересах профессора Форта, – говорит он, посмеиваясь, – что он проснется первым. Если мисс Черчилль проснется раньше и увидит его таким, каким мы его сейчас видели, его шансы не будут стоить и ломаного гроша!

– А я уверена: они не стоят ни гроша, кто бы ни проснулся первым, – отвечает Белинда зловещим тоном.

Пройдя еще несколько шагов, они садятся, хотя и не устали. В конце концов, это не так уж и непохоже на мечту Риверса – ту самую, которую она столь презрительно отвергла. И когда Белинда заговаривает, она не разрушает иллюзию: голос ее звучит мягко, почти извиняясь.

– Я хочу кое-что объяснить вам, если вы согласны меня выслушать.

Если он согласен ее выслушать! Если бы он мог когда-либо подумать, что его идол говорит вздор, то подумал бы это теперь. Если он согласен ее выслушать! Он, который, если она за обедом просит его передать соль, внимает ей с таким благоговейным восторгом, словно это поют небесные сферы.

– Разве я когда-нибудь не слушаю, когда вы говорите? – спрашивает Риверс с робкой иронией.

Он опирается локтем о мягкий дерн, подперев голову правой рукой – это позволяет ему стать на добрых полтора дюйма ближе к ней (что само по себе уже немалое достижение), – и теперь с неторопливым упоением – неудобство позы не должно омрачать столь высокое наслаждение – любуется поворотом ее головы, ее белой шеей, не боясь более, что глаза-буравчики Сары с насмешкой пронзят его насквозь.

– Я знаю, – продолжает Белинда, сидя очень прямо и застенчиво глядя в сторону, – я сознаю, что принимала комплименты, которые вы мне говорили, – маленькие, безобидные, ничего не значащие комплименты, – она вспыхнула, испугавшись, как бы молодой человек не подумал, будто она придает этим мелочам слишком большое значение, – очень неловко! Даже угрюмо! Но это происходит только оттого, что я к ним не привыкла.

– Не привыкли к комплиментам? – повторяет Риверс тоном глубочайшего удивления. Он, который в ее присутствии только и делает, что прикусывает язык, чтобы тот не разразился безудержными восторгами, и который не может поверить, что все остальные смертные не испытывают тех же мук, что и он!

Белинда качает головой.

– Нет, не привыкла, – задумчиво подтверждает она, глядя на украшенный цветами берег ручья. – Полагаю, это довольно редкий случай. Может быть, все дело в моей неприступной манере поведения!

– Но зачем же тогда, во имя всего святого, вам эта неприступная манера? – вопрошает молодой человек, испытывая новый взрыв удивления.

Даже он, столь ее боготворящий, не может опровергнуть сказанного; а между тем этот