них, – говорит он вкрадчивым голосом Белинде, уводя ее снова к солнцу и цветам. – В том состоянии духа, в каком они находятся, возле них опасно оставаться.

– Знаете, ведь сегодня не первое апреля, а вы нас одурачили! – отвечает девушка несколько сухо.

– Так вы голодны? – Риверс вдруг теряет все свое хладнокровие.

Голод профессора и Сары не возбуждал в нем ровно никакого участия; сам он оставался тверд как камень и безжалостен, словно Ирод.

– Умираю от голода! – отвечает Белинда, но с такой очаровательной улыбкой абсолютного удовлетворения, весело играющей на ее серьезных губах, что его опасения мгновенно рассеиваются. Им обоим все равно: пусть эту телятину несут хоть час, хоть два, хоть три!

На самом деле мясо уже пару минут как дымилось на столе, и было видно, как профессор с Сарой жадно накладывают себе порции, прежде чем молодые люди сочли нужным присоединиться к ним.

– Это же невозможно есть! – объявляет профессор, с ужасающим спокойствием кладя вилку и нож на стол и глядя остекленевшим взором, полным мстительного отчаяния, на подходящего Риверса с озаренным несносным сиянием лицом.

– Не может быть! – восклицает молодой человек и смело отправляет в рот добрый кусок. – Тьфу! – его лицо мгновенно меняется. – А ведь и вправду… Какая гадость!

Такое выражение было ничуть не слишком резким для обозначения блюда, стоявшего перед этими голодными людьми. Теленок, очевидно, умер естественной смертью, и затем с целью замаскировать эту маленькую неприятность его подвергли кулинарным пыткам: пекли, варили, жарили, тушили и томили, но все же не смогли скрыть правду.

Наступает мрачное, зловещее молчание. Все глядят на Риверса.

– Мне казалось, – говорит профессор едким, тихим голосом, – что вы нам говорили…

– Да какое значение имеет то, что он говорил, – кричит Сара в ярости, грубо перебивая его. – Тем глупее с нашей стороны было ему верить! Гораздо лучше будет, если вы, или он, или кто другой надоумите нас, каким образом нам живыми вернуться в Дрезден!

Новое убийственное молчание, прерванное на этот раз Белиндой, робко произнесшей слова: «Яйца всмятку».

– Разумеется! – восклицает Риверс, хватаясь за спасительную соломинку и устремляя благодарно-влюбленный взгляд на ту, которая таковой его одарила. – Как глупо, что мы сразу не догадались велеть подать себе яиц! Ничто в мире не может быть лучше и питательнее свежего яйца!

Эта последняя фраза – слабая попытка задобрить утробу разгневанного профессора. В мгновение ока Риверс, словно удирающий кролик, скрывается в доме и через пару секунд возвращается оттуда, сияя.

– Разумеется, у них есть яйца – сколько угодно! И через три минуты, не позже, они будут сварены.

Но три минуты проходят, за ними еще три, а затем и еще, а яиц нет как нет.

– Я бы хотела, – говорит Сара с предельно мучительным раздражением, обращаясь к Риверсу, – чтобы вы сели так, чтобы мне вас не было видно. Может быть, я тогда легче перенесу все это. У вас такой идиотски-счастливый вид!

В то время как она говорит это, на тропинке показывается неторопливо бредущая служанка с блюдом, на котором пьяно катаются туда-сюда десяток яиц. Ее развязная походка и явное отсутствие всякого сочувствия к голодающим доказывают: сама она уже успела плотно пообедать.

При виде яиц профессор слабо улыбается, и даже нахмуренный лоб Сары несколько разглаживается. Но увы! Их радость оказалась преждевременной. Одного взгляда на яйца достаточно, чтобы видеть, что это не свежеснесенные, молочно-белые теплые яйца, над которыми куры только что закончили свое торжествующее кудахтанье. Нет! Это пожилые или, лучше сказать, престарелые яйца-ветераны, как то ясно доказывает их грязная, пятнистая скорлупа. Одному только можно подивиться: каким образом в доме могло появиться сразу столько протухших яиц.

– Советую быть осторожнее! – говорит Риверс, нервно смеясь и некстати пытаясь пошутить в то время, как профессор разбивает одно из яиц под взглядами остальных, затаивших дыхание. – Оно, чего доброго, рванет со взрывом!

Но никто не улыбается.

Глава VII

– Я сам вынес себе приговор, – говорит Риверс с раскаянием, вынимая из кармана шесть протухших яиц, которые он унес с собой, чтобы их не подсунули под видом свежих каким-нибудь другим ничего не подозревающим путешественникам.

Дело происходит уже несколько часов спустя после неудачной попытки позавтракать в Ломене. Они отрясли его прах от ног своих и уныло побрели вдоль дороги, очарования которой даже не замечали, через длинную, растянувшуюся деревню, чьи остроконечные крыши и общая живописность возбуждали в них одно только негодование, в Лох-Мюле, куда по излишней доверчивости отослали свой экипаж. Спустившись по пологому склону, они обнаружили у его подножия мельницу, уютно расположившуюся у бойкого ручья. Мельничиха вынесла им отличное молоко, кофе, пироги и яйца – безупречно, безукоризненно свежие. Они съели все это, сидя за столом, накрытым белой как снег скатертью, под шум воды, сбегавшей с мельничных колес, и щебетанье птиц.

Под предлогом осмотра плотины, но на самом деле лишь подгоняемые жаждой уединения, которая овладевает такими счастливыми глупцами (пусть даже для того, чтобы просто сказать друг другу: «Сколько пыли!» или «Сколько мух!»), Белинда и Риверс оставили своих спутников и теперь стоят бок о бок у самой кромки воды.

– Они, быть может, простили бы мне телятину, – говорит Риверс, задумчиво глядя на яйца, которые держит в руке, собираясь мстительно швырнуть их одно за другим через поток.

– Никогда! – решительно возражает Белинда.

– Но именно эти яйца нанесли мне coup de grâce[40]! – прибавляет молодой человек, яростно прицеливаясь последним яйцом в противоположную скалу, о которую оно разбивается с глухим треском. – Я думаю, что они больше никогда не согласятся ехать с нами за город.

– Никогда! – повторяет Белинда с еще большей энергией. – Я уверена, что на их месте тоже не согласилась бы.

– В таком случае, – поспешно замечает Риверс, глядя в сторону, – в следующий раз нам придется отправиться вдвоем.

Это самые смелые слова, какие он до сих пор дерзал говорить Белинде, и голос его дрожит – то ли от страха за свою смелость, то ли от картины, возникшей в его воображении. Какая картина! Целый длинный летний день, проведенный с нею вдвоем! День, когда он мог бы не сводить с нее глаз; когда он испросил бы позволения лечь у ее ног, рвал бы для нее цветы и мягкие травы, считал бы ее ресницы и каждый нежный вздох; и, возможно, в самом конце дня, если бы он вел себя очень пристойно, а она была бы в покладистом настроении – он вынужден признать, что его возлюбленная не всегда бывает таковой, – она позволила бы ему поцеловать свою изящную белую руку – один раз, всего