замуж во второй раз, и у нее появилось еще двое детей. Мы с ней почти не общаемся.

Ты сказала это так, что обсуждать, будут ли по тебе скучать там, больше не требовалось. А потом провела указательным пальцем по кромке кружки с латте, будто бы стирая воспоминания.

Мы оба пережили потерю родителя, и у моего отца тоже была новая семья – тюрьма. Конечно, я не стал тебе этого рассказывать.

Осознавать, что ты не местная и вряд ли слышала о моей печальной истории, было приятно. Мое имя было официально изменено. Уэсли Харрис – Сын Мясника Харрис – был давно мертв, и вместо него появился Кейси Картер. Только что вышедший из-под опеки, поскольку мне исполнилось восемнадцать, и унаследовавший все доходы от продажи дома и мясной лавки моих родителей, а также выплаты по их страховым полисам. Это обеспечило мне комфортную жизнь. Отсутствие необходимости работать здесь. Но тебе не нужно было знать ничего из этого, да я и не хотел, чтобы ты узнала.

Я рассказал тебе только о приюте и что оба моих родителя умерли. Не то чтобы я хотел, чтобы ты меня жалела. Скорее я хотел, чтобы ты посчитала меня сильным. Увидела, что я могу выжить и добиться успеха в жизни, даже столкнувшись с трудностями. Что я – нечто большее, чем кофе и взбитое молоко.

– Значит, ты никогда не знал своих родителей?

Я медленно покачал головой и закусил изнанку щеки.

– Как печально.

И вот я стоял там, словно нелюбимый и закинутый в дальний угол плюшевый медвежонок. Ласковый малыш, жаждущий заботы. И да, это действительно было грустно и не являлось полной ложью.

Я верил, что знаю свою мать, но никогда и не думал, что она может трахаться с нашим соседом. Я верил, что знаю своего отца, но мне и в голову не могло прийти, что он способен на убийство. Я не разговаривал с ним с того дня, как обнаружил свою мать подвешенной на том крюке, и, конечно же, я больше ни разу не разговаривал с матерью. Кейси Картер в самом деле был сиротой.

Да и ты тоже. Совсем одна здесь, в Абердине. Мне хотелось приютить тебя. Сделать тебя своей.

Может быть, ты почувствовала, что я могу быть тебе как-то полезен, потому что указала на пустой стул рядом с собой.

– Тебе можно сидеть с посетителями? – Печаль в твоих глазах сменилась игривостью.

И тогда настала моя очередь рассмеяться. В моей голове стало так легко.

– Здесь нет никого, кто бы мог запретить мне. Хотя, прежде чем сделать это, я хотел бы знать, с кем сажусь. Ну знаешь, никогда не разговаривай с незнакомцами и все такое.

Ты улыбнулась и указала на свою грудь, туда, где висел бы твой бейдж, если бы он у тебя был.

– Бет.

Тебе очень подходило твое имя. Я сел и провел указательным пальцем по корешкам книг, сложенных стопкой на столе между нами.

– Я не хотел бы отрывать тебя от учебы, Бет.

Мне правда было приятно произносить твое имя.

Ты отхлебнула кофе и снова улыбнулась той самой улыбкой, от которой на твоих щеках появились ямочки.

– Нельзя же только работать и ни минуты не отдыхать.

Ты флиртовала со мной. И я был только за.

– А ты довольно напористый.

Мои глаза широко раскрылись.

– Кто, я?

Ты и представить себе не могла, насколько напористым я могу быть.

– У меня такое чувство, будто твои темно-карие глаза заглядывают мне в душу.

Но ты смотрела на меня так же пристально.

– Мне нравится смотреть на тебя.

И снова эта ямочка.

– Я вижу.

Я не отрывал от тебя взгляда.

Мы болтали часы напролет. Время закрытия кафе давно миновало и прошло еще несколько часов, прежде чем проснулся тот единственный посетитель. Мы проводили его к выходу, закрыли за ним дверь, но лампочка над нашим столом так и осталась гореть, и мы продолжили сидеть под ней, склонившись над дымящимися кружками. Мне было интересно, как мы выглядим для прохожих, возвращающихся домой пешком или в почти пустых автобусах, когда они с грохотом проезжали мимо. Мне не хотелось гасить свет, и я был благодарен, что мне доверяли и позволяли закрывать кафе по будням самому.

Я прислушивался, впитывал в себя обстановку. Между нами начиналось нечто такое, что нельзя описать словами, что-то, что выходило далеко за рамки совместного употребления кофе. Ты была первым человеком, с которым я почувствовал себя живым.

И ты видела меня настоящего. Не того мальчика, которого все знали по газетам. Ты не отводила взгляд и не избегала зрительного контакта со мной, как делали это другие в моем детстве. До того, как я переосмыслил себя. Ты не искала повода отвлечься или сбежать.

Это воспоминание в своей голове я прокручивал потом раз за разом. Оно стало паузой во времени, к которой я до сих пор возвращаюсь.

Я не хотел, чтобы тот вечер заканчивался, но знал, что это неизбежно. И ты тоже, потому что протянула руку, отодвинула книги в сторону и положила свою ладонь на мою. Соединяя нас через стол.

От твоей руки исходило тепло, которое сразу же распространилось по всему моему телу.

– Мне было приятно поболтать с тобой, Кейси. Но я устала. Завтра будет длинная лекция, так что я, пожалуй, пойду.

Я выглянул в окно, в черную ночь за стеклом.

– Уже поздно. Давай я вызову тебе такси?

– Нет, все в порядке. Я живу недалеко отсюда. Я пройдусь пешком.

Ты отняла свою руку от моей, и мы встали. Я помог тебе собрать книги, действуя так медленно, как только мог. Мне очень хотелось попросить твой номер телефона, но я сомневался, нормально ли было то, что, по моему мнению, только что произошло между нами. Я никогда не испытывал ничего подобного. В твоем мире, наверное, это был просто разговор, случившийся под гнетом обстоятельств, потому что никого другого рядом не оказалось.

И пока мы шли к двери, мне хотелось верить, что это не так. Я ждал, очень ждал, что ты попросишь мой номер телефона сама. Вряд ли это случилось бы. Я даже не знал твоей фамилии.

Потом мы одновременно взялись за дверную ручку, и наши руки снова соприкоснулись. Ты посмотрела на меня снизу вверх; твоя светлая челка уже высохла и стала немного волнистой. Твой голос дрогнул, когда ты спросила меня:

– Так ты собираешься попросить мой номер или нет?

Мое сердце забилось, и я улыбнулся:

– Я уж думал, ты не спросишь.