Про немца, оставленного у будки, я промолчал. Лица он видел. Но где мы живём — не знал. А лишний страх Дуднику сейчас ничем бы не помог.

— Жертвы среди мирных?

— Нет. Двоих работяг со склада пришлось забрать с собой — их бы первыми взяли. Платон их пристроил.

— А если Платона возьмут за яйца? А если работяги твои расскажут?

— Про эту мастерскую они не знают. А Платон не дурак. Он знает, что делать.

Дудник помолчал. Потом встал и подошёл к двери.

— У меня к тебе одно дело есть, — сказал он, не оборачиваясь. — Хочу свести тебя с человечком одним. Хороший, надёжный.

— Что за человек?

— Утром скажу. Отдыхай.

Он вышел и прикрыл за собой дверь. Я лёг обратно на матрас и закрыл глаза.

Утром, в начале шестого, едва сняли комендантский час, пришёл Шестаков. Постучал в дверь котельной, дождался моего «войдите» и присел на край ящика.

— Игнат ждёт, — сказал он без предисловий. — В сарае у карьера. Хочет услышать от тебя.

«Вообще-то у меня были другие планы», — подумал я.

— Я с Дудником должен сегодня…

— Потом с ним поговоришь, Стас. Игнат хочет знать, что было на складе, что с дочерью. И… что с теми, о ком он просил. Он имеет право услышать это от тебя.

Спорить было бессмысленно. Да и Дудник, как выяснилось, уже куда-то ушёл — Карл сказал, к обеду вернётся. Так что вскоре я оделся, проверил «Вальтер» и вышел через задний двор, потом пустым проулком мимо разрушенного забора. Улицы только просыпались. Дворник мёл мостовую. Женщина с ведром шла к колонке. Обычное утро оккупированного города.

Игнат сидел в углу сарая на перевёрнутом ведре. Тот же рабочий костюм, та же кепка в руках. А вот лицо… по нему было видно: он не спал всю ночь.

— Здравствуй, — сказал я.

— Здравствуй, — ответил он тихо, не вставая.

— Платон тебе рассказал?

— Рассказал. Но я хочу услышать от тебя.

Я присел на корточки напротив. Шестаков остался у двери, скрестив руки на груди.

— Склад мы взяли, — начал я. — Ворота, вышку, караулку. Охрану сняли. Склад заминировали и подорвали. Что с собой не унесли — уничтожено. Машина, которая приезжала за грузом, в кювете, водитель мёртв. Груз из кузова мы забрали.

Игнат слушал, не перебивая. Руки, лежавшие на коленях, не двигались. Он смотрел мне в лицо и, казалось, впитывал каждое слово.

— Твою дочь мы нашли в комнате за караулкой, — продолжил я. — Мюллер был там. Пьяный, спал. Мы его не тронули. Подпёрли дверь и ушли.

— Не тронули? — Игнат поднял голову. — Почему?

— Он нас не видел. Оружие я у него забрал. А резать спящего ради мести, когда каждая минута на счету, я не стал.

— И?

— Если и проснулся — выйти не смог, дверь подпёрта. Что с ним стало, когда рвануло, не знаю. Караулка далеко от склада, могла и устоять. Может, сгорел. Может, вытащили.

— А второй? Солдат со шрамом?

— Не нашли. В караулке двое спали — Миша проверил, шрама ни у кого не было. На воротах и на вышке — тоже не он. Где он был — не знаю. Может, сменился. Может, уехал куда.

Игнат помолчал. Потом заговорил — медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом:

— Значит, Мюллер, может, жив. Солдата не было. Склад — уничтожен. Дочь — у Любы?

— У Любы. Ей… — я подбирал слова, — ей нужен врач. И, как ты понимаешь, не только от синяков.

— Знаю. — Игнат опустил голову. — Я вчера ходил туда. Она ко мне не вышла. Люба передала: говорить со мной пока не может.

Тут мне сказать было нечего. Любые слова были бы не к месту. Смотрел он на меня тяжело. Не такого ответа он ждал, когда рисовал свой план.

— Ты хотел мести, — всё-таки сказал я. — Я помнил. Но ещё тогда сказал: поступим по обстоятельствам. Обстоятельства сложились так, что Мюллера мы не убили. А солдата со шрамом не нашли.

— Я уже понял.

— Могу сказать только одно: склада, где это происходило, больше нет.

Игнат поднял на меня глаза. В них не было злости. Не было и облегчения. Была та странная, тусклая пустота, которая остаётся, когда человек получает ответ на свой вопрос — и понимает, что ответ ничего не изменил.

Потом он встал, расправил плечи, и я снова увидел, какой он маленький — щуплый, жилистый, с впалыми щеками.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не бросил её там. Я… не знаю, что было бы с ней.

Он пошёл к выходу. У двери остановился и обернулся.

— Стас. План мой — он правильный был?

— Частично, — ответил я. — Но без него мы бы склад не нашли.

Он кивнул и вышел. Шестаков проводил его взглядом, потом повернулся ко мне.

— Переживёт, — сказал он. — Теперь к нашим баранам. Я ещё про Карла хотел сказать.

— Что про Карла?

— Дудник мне говорил: когда Карл в своей части пути и мосты чинил, он имущество со складов получал. По накладным. Знает, как склады инженерного имущества устроены. Как опечатывают, как проверяют.

Я нахмурился.

— Мне он сказал, что со складами дела не имел.

— Может, и не соврал, — Платон пожал плечами. — Получать по накладной — не то же, что на складе служить. А может, при тебе не захотел. Ты его допрашивал, Стас, а не чай с ним пил.

— И к чему ты это?

— К тому, что он тебе пригодится. Если захочешь ещё на один склад пойти.

— Карл — немец.

— Карл тоже человек, — возразил Платон. — Который не хочет воевать. Ты же сам видел.

Я промолчал. Но разговор с Карлом, похоже, придётся продолжить.

Потом мы с Платоном ещё немного поговорили — о еде, о Степане, о том, сколько обходчик согласится держать у себя людей. Через четверть часа я вышел из сарая. Дело было сделано. Оставалось придумать, что делать дальше. И Платон, как мне показалось, уже что-то задумал — покрупнее одного склада. Но пока молчал.

В то утро, когда за насыпью рвануло, обер-лейтенант Лютце уже третьи сутки был в бегах.

Первую ночь он провёл в придорожных кустах, в двух километрах от насыпи, через которую перебрался. Земля была холодная, мокрая. Он лежал на куске мешковины, сдёрнутой с чьего-то плетня, слушал, как капает с веток, и старался не думать о том, что будет завтра.

Утром двинулся на запад — и почти сразу понял, что так просто не