— Что с ногой? — спросил я.

— Подвернул, — мужик поморщился. — Идти смогу. Потихоньку.

Потихоньку — это было плохо. Но уходить всё равно было надо. И быстро.

Я сел и только сейчас толком глянул на себя. Китель. Немецкий, с ефрейторским углом на рукаве. Немецкие брюки. Первый же патруль спросит, из какой я части и почему бегу от горящего склада вместе с русскими мужиками. А первый же местный запомнит «немца», который вёл их пустырём.

Я стащил китель прямо там, в бурьяне. Вытащил из-под лямок свою одежду, переоделся. Китель, брюки и пилотку свернул и сунул на дно вещмешка — выбрасывать не стал. Старый, обер-ефрейторский, тоже когда-то казался лишним.

— Значит, так, — сказал я, затягивая лямки. — Уходим к насыпи. Пустырём, на дорогу не выходим. У насыпи разделяемся.

Все смотрели на меня.

— Семён, рабочие по-прежнему на тебе. И Катю берёшь. Ведёшь к обходчику. Платон собирался с утра туда еду носить — если уже ушёл, обходчик знает, где его искать. Пусть Платон решает, куда их пристроить. Мешок твой возьмёт Антось.

— А если по дороге цепанёт кто? — Семён глянул на хромого.

— Вы — работяги с разбора завалов. Товарищ ногу подвернул, девчонку соседскую домой ведёте. Ни оружия, ни груза. Идёте медленно, не бежите. Бегущих хватают первыми.

— Понял. — Семён кивнул. — Тогда через дворы, мимо пивзавода. Там патрулей меньше.

— Вот и хорошо.

Я присел перед Катей.

— Пойдёшь с Семёном. Он твоего отца знает.

Она посмотрела на Антося, потом на Семёна. Кивнула.

— Остальные — со мной. К карьеру, в промоину. К Дуднику с грузом не идём.

До насыпи добрались минут за пятнадцать. Там и разошлись. Семён отдал мешок Антосю, подставил плечо хромому с другой стороны, и они двинулись вдоль путей, к городу. Катя шла следом, опустив голову. Вскоре их не стало видно за кустами.

Мы перебрались через насыпь по мокрым шпалам, спустились и ушли на пустырь. Дальше — короткими перебежками, от забора к забору. С нашим грузом это было то ещё удовольствие: вещмешок с патронами тянул назад, связка карабинов била по ноге, автомат приходилось держать под мешковиной. До карьера шли почти час.

Промоину Антось нашёл сразу. Под обвалившимся краем вода вымыла в глине нишу — неглубокую, но сухую: сверху её прикрывал навес из дёрна. Туда мы и сложили всё: ящики с толом, патроны, шнур, карабины, свёрток Фрола с капсюлями и огнепроводным. Сверху набросали сухих веток, дранки и пару пластов дёрна. При себе оставили только пистолеты и автоматы, замотанные в мешковину.

Фрол ещё раз проверил, не затекает ли в нишу вода, и только потом отполз.

— Сойдёт, командир. Дня на три точно.

— Больше и не надо.

Возвращаться к Дуднику днём смысла не было. После такого грохота город гудел, как растревоженный улей: за насыпью кричали, пару раз по дороге проносились машины, где-то завыла сирена. Идти сейчас через дворы — значит самим лезть в петлю. Да и договор с Дудником никто не отменял: появляться только вечером.

Так что мы засели в карьере до вечера.

Я сидел, привалившись к глинистой стенке, и думал о немце у будки. Мы оставили его связанным, с кляпом. Найдут его быстро — если уже не нашли. И расскажет он много. Лица наши видел. Меня — так точно: с него я китель и снимал.

Где мы живём, он не знал. Утешение так себе, но другого не было.

К Дуднику пошли после шести, когда заказчики разошлись. По двое, с разницей в несколько минут, как в первый раз. У забора я остановился и прислушался. Со стороны насыпи ещё доносились далёкие голоса. Но близко — никого.

— Миша, — позвал я Тарасова. — Обойди двор с другой стороны. Посмотри, не стоит ли кто у ворот.

Тарасов кивнул и исчез за углом. Вернулся минуты через три.

— Чисто.

Мы вошли через заднюю дверь. Карл был в мастерской один — возился у верстака, шлифовал что-то. Увидев нас, выпрямился. Весь город слышал, как рвануло за насыпью, и по его лицу было видно: он прекрасно понимает, откуда мы.

Когда я потянулся к ящикам, за которыми был проход в котельную, Карл подошёл.

— Хозяин ушёл, — сказал он по-немецки. — Велел передать: ночью с тобой поговорит.

Я кивнул. Карл вернулся к верстаку.

Семён пришёл последним, уже в сумерках. Сел на ящик, стянул кепку и долго просто дышал.

— Ну? — спросил я.

— Платона у обходчика застал. — Семён вытер лицо ладонью. — Хромого и Катю он отвёл к Любе. Помнишь, та, с синей ставней, где мы сборщиков пережидали?

— Помню. Приняла?

— Приняла. Сказала: одним больше, одним меньше. Катю уложила сразу. Та была в таком состоянии… не до разговоров.

— А второго?

— Его Платон повёл к знакомому сапожнику, через два двора от Любы. Одинокий мужик, живёт в подвале. Лишнего не спросит.

— Что рассказали?

— По дороге расспросил. Нового мало. Оба — грузчики с того самого склада. Работали по списку, по комендантскому приказу. Платона не знают, Дудника — тоже. Про Игната не слыхали. Один с соседней улицы, второй — из рабочей слободки.

— Лица наши запомнили?

— Запомнили, — Семён пожал плечами. — Только им теперь самим прятаться. Выдавать нас им не с руки.

— Ладно.

Я оглядел своих. Гена сидел на матрасе, расстегнув куртку. Фрол — на ящике, перебирал пальцами пустую лямку, будто мешок всё ещё был при нём. Тарасов чистил автомат.

Антось сидел у стены, вертел в пальцах пустую трубку и за весь вечер не сказал и десятка слов. С самых ворот склада — с той минуты, как он стоял, прижавшись к забору, пока Миша с Геной укладывали часовых, — он будто ушёл в себя. Я хотел спросить, что с ним. Но при всех не стал.

Далеко за полночь, когда все уже спали, я всё ещё лежал с открытыми глазами. За стеной Дудник стучал молотком — выполнял поздний заказ. Потом стук прекратился, послышались шаги. Кто-то отодвинул ящик, и в дверь постучали.

— Кто? — спросил я негромко.

— Я, — донёсся голос Дудника. — Надо переговорить.

— Заходи.

Дверь скрипнула. Хозяин мастерской вошёл, присел на край ящика у двери и уставился на меня.

— Весь город слышал, как у насыпи рвануло, — начал он негромко, чтобы не разбудить остальных. — Карл говорит, вы вернулись после шести. Без мешков. Это вы?

— Мы.

— Стас, я просил об одном. Не привести ко мне врага.

— Не привели. Всё, что взяли, лежит не у тебя. Сюда пришли вечером, по двое, без груза.

— Мне важно другое, — Дудник подался вперёд. — Придут ли сюда немцы?

—