уйти. На выездах стояли посты полевой жандармерии, на дорогах проверяли документы. Его бумаги пока были в порядке. Но только пока. Показать их Лютце так и не решился.

Двое суток он обходил посты, днём отлёживался в развалинах, шёл в сумерках — и петлял. Дорогу знал плохо: те немногие маршруты, что запомнил по поездкам между двором и складом, вели обратно в Минск. А туда ему было нельзя. Комендатура. Бруннер. Адъютант Вайс с его рыбьими глазами и протоколом приёма оружия.

Китель он снял ещё в первый день и сунул в мешок, который соорудил из куска брезента, найденного в канаве. Туда же — пистолет и подсумок с магазинами. Остался в рубашке и брюках. Со стороны — обычный работяга. Если не приглядываться к обуви: армейские сапоги были слишком хороши для местного.

На третье утро где-то за спиной, в городе, глухо ухнуло. Потом ещё раз, и ещё. Над крышами поднялся чёрный столб дыма.

Лютце долго смотрел на него.

«Ещё один пожар, — подумал он. — И кто-нибудь опять напишет рапорт о нарушении противопожарных правил».

К середине дня он понял, что заблудился. Не в географическом смысле: за трое суток он ушёл от Минска не дальше, чем за полчаса на машине, и прекрасно это знал. Он заблудился в смысле человеческом. Не знал, к кому обратиться. Не знал, где найти еду. Не знал, где переночевать. И не знал, сколько ещё идти, прежде чем окажется там, где его не знают.

Лютце присел на край разрушенной каменной лестницы, которая вела в никуда — к дому, которого больше не было. Отдышался. Ноги гудели. Сапоги натирали — он никогда не ходил пешком так долго.

Мимо прошёл пожилой мужик с тачкой. Остановился, посмотрел на Лютце.

— Эй, ты чего? — спросил он то ли по-польски, то ли по-белорусски — Лютце не различал.

— Я тебя не понимаю, — ответил Лютце по-немецки.

Мужик аж дёрнулся, услышав немецкую речь, подхватил тачку и быстро пошёл прочь.

«Вот и всё, — подумал Лютце. — Понял, что я немец. Оккупант. Испугался».

Он посидел ещё минуту, потом встал и пошёл дальше. Дворами, мимо сарая, мимо заброшенного огорода. Вышел к улочке, где стояли несколько каменных домов. И остановился. Над одной дверью висел кусок ржавого железа — вывеска. Мастерская.

Он постоял и прислушался. Изнутри доносился стук: кто-то работал. Есть хотелось страшно. Лютце понимал, что помощи ему могут и не оказать. И всё-таки толкнул дверь и вошёл.

Мастерская была маленькой: три верстака, полки с инструментом, точильный камень в углу. За ближайшим верстаком стоял пожилой мужчина в кожаном фартуке. Коротко стриженный, с крепкими руками. Он держал в клещах металлический стержень и выправлял его на наковальне.

Увидев вошедшего, он перестал стучать, опустил клещи и посмотрел.

— Закрыто, — сказал он. — Приходи после обеда.

Лютце не понял ни слова и потому промолчал. Но и уходить не стал, что мужику очень не понравилось.

Мастер оглядел его внимательнее, положил клещи. Задержал взгляд на сапогах. И заговорил по-немецки:

— Ты военный?

Лютце помолчал. Потом шагнул вперёд и закрыл за собой дверь.

— Да, — сказал он. — Мне нужна помощь.

Мастер стоял за верстаком и смотрел на него очень недоброжелательно.

— Помогите, пожалуйста, — повторил Лютце.

— Чем я тебе могу помочь? Ты оккупант.

— Мне бы… просто еды. И место, чтобы переночевать. Всего одну ночь.

— Зачем мне это?

— Я заплачу.

Лютце достал из кармана часы — «Юнгханс» — и положил на верстак.

— Больше у меня ничего нет.

Мастер посмотрел на часы. Было заметно, что они ему приглянулись, но брать он их не стал. Поднял голову, прищурился:

— Ты из комендатуры?

— Был. Меня… отстранили.

— Отстранили, — повторил мастер и усмехнулся. — За что?

— За то, что не удержал то, что мне поручили. Ремонтный двор. Людей… — Лютце запнулся. — Моих людей убили. Технику сожгли. А меня сделали виноватым.

И тут мастер догадался:

— Ты от своих бежишь, что ли?

— Да.

Мастер ещё помолчал. Потом взял часы с верстака и убрал в карман фартука.

— Жди здесь, — сказал он и вышел через заднюю дверь.

Вернулся он минут через десять и бросил на верстак узел: старые штаны, стоптанные ботинки, рубашку с заплатой на локте. Сверху — хлеб и сало в серой тряпке.

— Переоденься. Сапоги оставишь мне, найду, кому сбыть. А то в них ты до первого полицая.

— Понимаю, — кивнул Лютце. — По сапогам видно, кто хозяин.

Переодевался он тут же, у верстака, повернувшись к мастеру спиной. Штаны пришлось подвязать бечёвкой — мастер молча её протянул. Ботинки давили на пальцы. Рубашка пахла дёгтем и чужим потом. Зато армейского на нём больше ничего не осталось. Разве что выправка да лицо, а лицо не переоденешь.

Хлеб он съел сразу, стоя. Сало убрал на потом, хотя рука сама тянулась.

— Звать как? — спросил мастер.

— Лютце. Обер-лейтенант… — Он осёкся. — Карл Лютце.

— Обер-лейтенант кончился, — хмыкнул мастер. — Будешь Карл. Немец, который от своих драпает. Думаешь, ты первый?

— Есть и другие?

— Бывают. По подвалам сидят, по сараям.

— И что с ними?

Мастер пожал плечами и снова взялся за клещи.

— Кого найдут — к стенке. Кто-то к кому-нибудь прибился, живёт пока… Иди давай. И сюда больше не суйся. Я тебя не видел.

Лютце вышел. Улица была пустая, только у дальнего дома тощая собака копалась в куче золы. Он пошёл на запад и всю дорогу подтягивал штаны, потому что бечёвка держала плохо, а завязать её потуже он почему-то не догадался. Так прошёл метров двести, свернул за угол и почти наткнулся на двоих мужиков, которые стояли у забора и, судя по всему, никуда не торопились.

Один был молодой, лет двадцати пяти, в кепке, съехавшей на затылок. Второй постарше, небритый, в куртке, у которой не хватало кармана. И у того, и у другого в руках были карабины. Держали их стволами вниз, но Лютце от этого спокойнее не стало.

— Стой, — сказал молодой. — Ты чей такой будешь? Куда идёшь?

Лютце разобрал только, что его о чём-то спрашивают. Сначала подумал, что это кто-то из местных, кого комендатура набирала себе в помощь. Но ни повязок, ни вообще чего-нибудь, что говорило бы о службе, у этих не было. Просто мужики с оружием. А это, если подумать, было ещё хуже.

— Оглох, что ли? Куда идёшь, спрашиваю!

— Я не понимаю, — ответил Лютце по-немецки и тут же сообразил, что сделал глупость.

Молодой аж присвистнул. Старший сплюнул себе под ноги и спросил уже по-немецки, но так коряво, что Лютце не сразу понял вопрос:

— Кто ты есть?

— Карл.

— Карл, — повторил старший и хмыкнул,