площадь встретила меня пустотой. Колодец, что днём был цел, теперь зиял чёрной бездонной дырой. Сруб накренился, а массивный ворот был сломан пополам, будто был перекушен. Я подошел к нему, заглянул внутрь, но не увидел ничего кроме непроглядной тьмы.

— Герман, — тихо позвал Смутень, его когти впились в мое плечо.

Я медленно обернулся.

На краю площади, возле старой полуразрушенной скамьи стояла молодая девушка, лет двадцати. Тёмные волосы растрепались и липли к щекам, простое платье было измято и порвано в нескольких местах, обнажая бледную кожу. Босые ноги утопали в грязи.

Она склонила голову, с любопытством рассматривая меня, и я заметил, что ее глаза застилает чернота. Словно два глубоких колодца на обескровленном лице.

Она растянула губы в широкой неестественной улыбке и произнесла:

— Здравствуй, мил человек. Заблудился? Или специально меня высматривал?

Голос её был мягким, почти ласковым, но от него по спине бежали ледяные мурашки, а в ушах звенело:

— Дарья?

Она медленно склонила голову к плечу.

— Дарья… — протянула она, словно бы с трудом вспоминая. — Да, так меня звали. Давно, когда я еще была человеком.

Я медленно сделал шаг вперед, держа руку рядом с сумкой, в которой звенели стеклянные флаконы с эликсирами.

— Что случилось? — деликатно спросил я. — Почему ты решила всех их извести? У любого поступка должны быть причины.

Она замерла, глядя на меня пустыми мертвыми глазами, в которых что-то шевельнулось.

— Почему? — переспросила она. — Ты правда хочешь знать?

— Конечно, — честно произнес я.

Она вдруг опустилась на землю, поджав под себя ноги. Платье расползлось вокруг нее, как будто лепестки увядшего цветка.

— Когда-то я здесь жила. — начала она. — Помогала матери, собирала травы, лечила людей. И никому не желала зла.

Она подняла руку, рассеянно разглядывая грязные ссадины на ладони:

— А потом пришли синодники, которые обвинили мамку в темной волшбе. Мол от ее эликсиров у женщин в деревне случались выкидыши. Но это была ложь!

Ее пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладонь так сильно, что выступила кровь.

— Охотники допросили всю деревню. А мамку мою забрали в город, откуда она не вернулась. Женщины, которые мамка лечила годами, которые приходили к ней с каждой хворью, с каждым чихом, дали против нее показания.

Голос ее дрожал, срываясь на хрип, в котором слышалась боль.

— И Никифор тоже дал. Тот, которого волки в лесу порвали в клочья, и которого мамка месяц выхаживала! Сказал, что видела, как мама собирает ядовитые травы в полнолуние.

Дарья подняла голову, и чернота в ее глазах начала прожилками разливаться по бледному лицу, словно чернила в воде.

— Да вот только всё это была ложь, — усмехнулась она. — Я потом узнала, да было уже поздно. В деревне нашей городские купцы собирались лавку с отварами открыть. А значит, местная травница не особо и нужна была. А отец Варфоломей, что сейчас в лазарете сидит, активно им во всем помогал. Он с мамкой договориться пытался, да только она уходить не хотела. Вот он и решил проблему так, как мог.

Я молчал, чувствуя, как весь Смутень напрягся на моем плече.

«Вот поэтому земля тут и не святая, — произнес он. — Есть за стариком грешки. Алчность и предательство. Классика!»

— Меня оставили на время, пока Варфоломей с купцом дела улаживали. А потом и от меня бы избавились. Да только не вышло. Я узнала, что мамка допросов не выдержала и с собой покончила в камере, — продолжила Дарья, и по ее щекам поеткли слезы. — Сознаваться в том, чего она не делала, ей не хотелось. Я нашла ее могилу…

— И решила ее воскресить, — пробормотал я, складывая пазл в голове.

— Или хотя бы вытащить душу из-за грани, — кивнула она. — Только для этого мне было нужно много силы.

Ее улыбка стала шире, растягиваясь до ушей и разрывая уголки губ. Дарья встала с земли, грязь сама слетела с ее платья. Она направилась ко мне, однако ноги ее не касались земли.

— Они хотели получить ведьму, они ее получили, — продолжила она и голос ее стал мечтательным. — Первым был Никифор. Тот самый, что оболгал мамку. Я пришла к нему ночью. Наслала морок и начала пить его силу. Медленно, по капле. Он корчился, пытался кричать, да только без толку. К утру от него осталась только сухая оболочка. Жрец решил, что сердце не выдержало. Потом была баба Федосья. Та, что плевалась мне вслед и называла отродьем. Она умирала три дня. Я приходил каждую ночь и пила понемногу.

Она замерла в нескольких шагах от меня и втянув воздух, я почувствовал, что от нее пахнет сырой могилой.

— Знаешь, что самое смешное? — прошептала она, делая ещё шаг в мою сторону. — Никто ни о чем не догадался. Даже синодников вызывали. Те пришли, помолились, освятили дома и уехали, получив свои деньги. Оказывается, без показаний, без наводок и самое главное без цели сжить со свету простую женщину найти виновного сложно.

— А научилась этому откуда? — уточнил я, начиная понимать, кому предназначались кукла и веревка висельника в ее сундуке.

Дарья пожала плечами:

— Дурное дело нехитрое. Было бы желание, а учителя найдутся. А потом я переродилась. И стала сильнее их всех!

Она раскинула в стороны руки и взлетела над землей, зависнув в воздухе. Запрокинула голову, а порыв ветра растрепал ее волосы.

— Ты убила невинных, — сказал я, стараясь чтобы мой голос звучал ровно.

— Невинных⁈ — прошипела Дарья, сверля меня полным злобы взглядом. — Здесь не было невинных! Все, кто живет в этой деревне, виноваты! Все они улыбались, когда ее уводили!

— А те, кто сейчас в лазарете? — я указал в сторону края деревни. — Молодые парни, девчонки? Агата, которой семьдесят лет? Их за что?

Дарья замолчала. Впервые за всё время её улыбка на ее губах дрогнула. И на мгновение я увидел перед собой не монстра, а неуверенную сломленную девушку, которая запуталась и только теперь начала понимать, что натворила. А в черных провалах глаз мелькнуло что-то живое, похожее на человеческое.

— Дарья, — тихо позвал я. — Послушай меня. Это не жизнь. Ты пожираешь невинных, чтобы продлить свое существование, которое тебя же и разрушает. Позволь мне дать тебе покой.

Она замерла, глядя на меня пустыми