— Ты можешь уйти, — мягко сказал я. — Я разорву твою связь с этим миром и освобожу тебя. Но ты должна сама этого захотеть.

Она медленно подняла голову, посмотрела на меня сквозь слезы:

— Куда я уйду? Я… я монстр, чье место в темноте и забвении. Не заслужила я света.

— Нет, — возразил я и сделал шаг к кругу. — Ты стала жертвой собственного отчаяния. После смерти проклятие взяло верх, но оно не поглотило твою душу. Ты раскаялась в содеянном, а значит, у тебя есть шанс на спасение.

Я провел рукой перед собой, чертя простое плетение освобождения. Серебристый свет вспыхнул ярче, окружая девушку мягким сиянием. Нити, которые привязывали ее к могиле, начали истончаться, рассыпаясь светящейся пылью.

— Можешь уйти туда, где тебя ждут, — негромко произнес я. — Дорога открыта.

Дарья замерла. Слезы все еще текли по ее щекам, но в глазах появилось что-то новое.

— Туда… где меня ждут? — едва слышно переспросила она, боясь поверить в сказанное.

— Твоя мать там, за гранью, — пояснил я, глядя ей прямо в глаза. — Она ждет тебя чтобы обнять и сказать, что все хорошо.

Дарья всхлипнула, но в этот раз от облегчения.

— Ты… не обманываешь?

— Не обманываю, — подтвердил я. — Твоя мать ждет тебя.

Дарья закрыла лицо руками и снова заплакала. Только в этот раз, это уже были слезы человека, который наконец сбросил непосильный груз. Потом призрак медленно опустила руки от лица и посмотрела на меня. И я заметил, что в ее взгляде больше не было ни зла или безумия. Только искренняя благодарность.

— Спасибо, охотник, — прошептала она. — Ты дал мне то, о чем я мечтала, пусть и не в этом мире. Прощай.

Она шагнула ко мне и протянула руку. Я не отшатнулся и ее ледяные невесомые пальцы коснулись моей щеки. Легко, невесомо, как дуновение зимнего ветра.

— Пусть они меня простят, — тихо прошептала она. — За все, что я натворила. За детей, за стариков.

— Иди с миром, Дарья, — повторил я тихо. — Ступай к матери.

Я активировал плетение, и фигура начала таять, растворяясь в утреннем воздухе, превращаясь в свет. Я же почувствовал, как остатки ее силы, очищенные от скверны, растекаются в моей крови. Дарья снова улыбнулась, но в этот раз улыбка вышла благодарной, как у человека, который наконец обрел покой.

Через пару мгновений она исчезла полностью, а в могилу осыпался только сухой прах. Ветер снова зашумел в ветвях деревьев, в кронах защебетали птицы. Серебристое свечение вокруг могилы погасло, земля снова выглядела обычной. Теперь я точно знал, что Дарья свободна.

— Странная она, — задумчиво произнес Смутень, опускаясь на соседнюю ветку. — Вроде волки погрызли, а выглядела целой. Может и не ератник вовсе, а просто очень голодный призрак.

Я только мотнул головой и отступил на шаг от края могилы. В глазах потемнело, пришлось схватиться за ближайший ствол покосившегося дерева, чтобы не упасть. Простенькое плетение высвобождения и бессонная ночь в мороке меня сильно подкосили. Колени заметно дрожали

— Пошли уже, — прокаркал Смутень. — Тебе нужно отдохнуть. Поесть. И наверное, даже поспать. Иначе рухнешь тут где-нибудь. Я, конечно, объясню местным, что любишь валяться на сырой земле, но не думаю, что они поверят.

Я молча развернулся и пошатываясь, направился к деревне. Как только перешёл ручей остановился и обернулся. Яма теперь выглядела вполне обычной. Я едва заметно улыбнулся: одной неупокоенной душой в этом мире стало меньше. И это дорогого стоило.

* * *

Солнце наконец пробилось сквозь тучи, и Вороново как будто ожило, когда мы вошли на окраину деревни. На улицах начали появляться люди. Кто-то торопливо шел к лазарету, кутаясь в шали, кто-то просто стоял у ворот, озираясь с недоумением и робкой радостью. Словно в поселение медленно, неуверенно, возвращалась жизнь.

Староста встретил нас на пороге лазарета. Лицо его было все таким же измученным, глаза покраснели от недосыпа, но теперь, вместо отчаяния и пустоты, в них появилась надежда. Агафья стояла рядом с ним, и я заметил, как сильно она устала от бессонной ночи.

— Ну? — хрипло спросил он, хватая девушку за рукав трясущейся рукой. — Что-то… что-то изменилось. Я это чувствую… жена кузнеца… она пошевелила пальцами. Впервые за три дня! А потом вздохнула, глубоко, словно вот-вот в себя придет!

— К вечеру люди начнут просыпаться, — с усталым облегчением ответила девушка. — Сначала те, кто заснул недавно, потом остальные. Правда, полностью больные восстановятся только через несколько дней. Им нужно будет полноценное питание и хороший пригляд. Никакой нагрузки в ближайшие пару недель.

Староста повернул голову и удивленно взглянул на травницу:

— Что такое нагрузки? — не понял он.

— Работать, говорю, им пока нельзя. Слабые они слишком.

Старик закрыл лицо руками и плечи его едва заметно затряслись. Я понял, что он плачет от облегчения, что этот кошмар наконец закончился.

— Спасибо, — выдохнул он, вытирая слезы рукавом. — Спасибо вам. Мы уже и не знали, что делать. Синодники заявили, что это такое наказание за грехи наши. Что нужно молиться и надеяться на то, что все изменится само. А оно не менялось, сколько не молись, только хуже становилось. Люди гасли один за другим.

Он встряхнул головой и вытер мокрые глаза грязными ладонями. Посмотрел на Агафью с такой благодарностью, что мне стало неловко.

Я промолчал, не желая говорить вслух, что именно жадность синодского жреца Варфоломея и стала причиной всех сельских бед. Что именно его сговор с городскими купцами обрек на смерть невинную травницу и превратил ее дочь в монстра. Грехи отцов всегда падают на детей, а платить за них приходится тем, кто даже не знал об этом.

— Сколько мы вам должны? — спросил староста, выпрямляясь. — Только скажите. Мы… мы всем миром соберем. Зерном, деньгами, чем угодно.

Я взглянул на Агафью. Та чуть пожала плечами, оставляя принятие решения за мной. Задумался на секунду и ответил.

— Пятьдесят рублей.

Староста удивленно посмотрел на меня, явно думая, что я шучу или ошибаюсь:

— Этого же даже на бензин не хватит, который вы сожгли, пока сюда ехали.

— Этого достаточно, — успокоил его я. — нам больше не нужно. Считайте это долгом. Когда-нибудь вы поможете кому-то, кому будет труднее, чем нам сейчас.