нее не тратилась, то, знаешь, – глаза ее при этом заблестели, – я думаю, что могу позволить себе немного лишних расходов: я, пожалуй, все же куплю то плюшевое пальто, отделанное мехом, которое так тебе понравилось на днях у Сесиль. Хочешь? – прибавляет она, ласково и игриво трепля внучку по щеке.

– Нет, не хочу! – отвечает Сара сердито. – Это кровавые деньги!

Брачный контракт составлен; Белинда обеспечена на случай своего вдовства, а также обеспечены и дети, которые могут у нее родиться. Разрешение на венчание получено, и кольцо куплено. Профессор Форт привез его примерить в одно прекрасное утро, и Белинда, со сжатыми белыми губами, мертвенно-бледная, надела его на палец. В доме по-прежнему тихо. Ни суеты, ни картонок с покупками, ни свадебных подарков. Мисс Черчилль сурово настаивает на том, чтобы бракосочетание ее держалось в полной тайне. Она готова вынести замужество, но не может вынести подарков и поздравлений. Гости их дома ни о чем не подозревают.

Миссис Черчилль, со своей стороны, предпочла бы, чтобы о помолвке провозгласили со всех крыш. Это придало бы ей весомость и прочность, которой ей пока не хватает. Помолвку, о которой всем известно, труднее расстроить, нежели такую, о которой знают всего два-три человека.

– Какая странная и капризная эта Белинда, – говорит она, возвращаясь как-то из парка с младшей внучкой. – Почему, если она твердо решила выйти за него замуж, она возражает против того, чтобы людям об этом объявили? Как ты думаешь: могу я шепнуть об этом Кроуфордам, Далзеллам, леди Хант и… ну, нашим близким знакомым? Я уверена, что они будут обижены тем, что мы скрывали это от них, и кроме того, они наверняка подарят ей что-нибудь ценное. Если даже она и равнодушна к украшениям, то они могут подарить ей столовое серебро. Едва ли, – прибавляет она с улыбкой превосходства, – в семействе Форт найдется много серебра!

– И ты думаешь, – возражает Сара с яростным взглядом и презрительно кривя губы, – что чем больше людей об этом узнает, тем крепче Белинда будет пригвождена к необходимости исполнить это? Неужели ты думаешь, что после всех этих лет я не понимаю тебя?

Старшая дама смущена и больше не возвращается к своему предложению.

Да и к чему? Теперь даже она успокоилась насчет неизменности участи, ожидающей ее внучку. Очевидно, что нет никакой надобности привязывать Белинду узами приличий и общественного мнения к ее эшафоту.

Десятое января наступило, а она так и не выказала никаких признаков колебания. Для большей тайны бракосочетание назначено на девять часов утра. Нет ни единой души приглашенных, ни подружек невесты, ни шаферов, ни свадебного кортежа.

Даже миссис Черчилль, услышав про ранний час, назначенный для свадьбы, попросила, подобно званым гостям, о которых говорит Писание[99], извинить ее. Быть может, испугало ее не одно только холодное зимнее утро. Быть может, ей не особенно хотелось быть очевидцем церемонии, которую она, конечно, ускорила своими молитвами.

– Я надеюсь, дитя мое, что ты не сочтешь это за бессердечие, – говорит она, появляясь в дверях своей туалетной комнаты в прелестном кружевном капоте, когда внучка спускается по лестнице к карете. – Но ты ведь знаешь, каковы лондонские церкви, и знаешь, как я страдаю от невралгии. Как ты мило выглядишь! – с улыбкой прибавляет она, оглядывая костюм из грубого коричневого сукна, такой темный, что в тусклом свете он кажется почти черным, и простенькую закрытую шляпку, которую внучка выбрала для своего венчания.

Белинда улыбается; об этой улыбке бабушка ее не могла впоследствии вспоминать без неприятного чувства.

– В самом деле? – говорит она. – И так похожа на невесту, не правда ли?

– Собственно говоря, – продолжает старшая дама, поспешно заминая свой неудачный комплимент, – я буду гораздо полезнее дома; распоряжусь, чтобы весь дом был как следует натоплен к твоему возвращению из церкви. Ты найдешь во всех комнатах жарко пылающие камины.

– Я не вернусь сюда, – отвечает Белинда спокойно.

– Не вернешься? – спрашивает бабушка крайне удивленным тоном. – Разве вы тотчас же уезжаете за границу?

– Нет; но нам ни к чему возвращаться.

– А по чьей вине, позволь спросить? – возражает бабушка с неловким смехом. – Если бы ты позволила мне действовать так, как я хочу, то вам следовало бы вернуться, а я накрыла бы хороший завтрак, созвала гостей, были бы подарки и спичи!

– Да! Но это было бы против моего желания, – отвечает Белинда, слабо улыбаясь. – А ведь ты сама говоришь, что tous les goûts sont respectables – нужно уважать любые вкусы. Я боюсь, бабушка, что опоздаю, если еще промедлю. Прощай, бабушка.

Она мягко и дружески произносит последние слова и подставляет миссис Черчилль свою холодную щечку для поцелуя. Миссис Черчилль неохотно вспоминала впоследствии об этом поцелуе, как и о давешней улыбке Белинды. Ощущение было такое, будто она целует мертвеца.

И вот Белинда едет в церковь по унылым утренним улицам, покрытым самой худшей грязью – талым потемневшим снегом. Фонарщики только-только погасили лампы, хотя лучше бы они этого не делали вовсе. Рядом сидит сестра. Слезы текут по щекам Сары, и она не думает вытирать их. В своих горячих маленьких ручках (ведь даже в промозглое январское утро гнев согревает) она крепко сжимает холодные пальцы Белинды. Мальчишки-приказчики отворяют ставни лавок; в пустых витринах галантерейных магазинов вместо дорогих тканей и изящных кружев видны лишь голые доски да каркасы вешалок; посиневшие служанки скребут ступеньки подъездов; на улице появляются повозки молочников.

– Неужели ты не хочешь тоже поплакать? – произносит наконец Сара сквозь рыдания.

– Зачем? – спокойно отвечает Белинда. – Я сама так решила.

– Это-то и хуже всего! – восклицает Сара страстно. – Если бы ты действовала ради какой-нибудь великой цели – спасти бабушку от работного дома или меня от виселицы, – то в этом еще был бы резон! А сейчас в этом нет никакого смысла!

«В этом нет никакого смысла!» – эти слова звучат и кружатся в ушах Белинды до самого конца пути. Наконец они у дверей церкви. Экипаж останавливается.

– Вот мы и подъехали к эшафоту! – говорит Сара с новым взрывом рыданий, отчаянно сжимая руки сестры. – Белинда! Еще не поздно! Еще есть время! Ты еще можешь повернуть назад!

– У меня нет желания поворачивать назад, – возражает Белинда с твердостью, хотя голос ее слаб и тих, а губы совсем белые. – Зачем, если это мой собственный выбор?

Они выходят из экипажа. У дверей их встречает двоюродный брат, который в качестве ближайшего родственника должен вести невесту к алтарю; он дрожит от холода и находится в дурном расположении духа.

– Он уже приехал? Он здесь? Я его не вижу! – говорит Сара с последним проблеском надежды,