– Ты вполне можешь посмотреть на них еще разок, прежде чем они отправятся в огонь, – говорит она спокойно, хотя щеки ее вспыхивают. – Не вижу причины, к чему мне их прятать; это реликвии привязанности, почти такой же «жаркой» и такой же «надежной», как и бабушкина любовь. Вот, – подносит она к глазам Сары один за другим засохшие цветы, с презрением держа их двумя пальцами, – это было когда-то гарденией, а вот капский жасмин, а вот тубероза! Как они красивы! Как они хорошо теперь пахнут! Ну, нагляделась? А теперь в огонь.

И говоря это, несмотря на протянутую руку Сары, невольно пытавшуюся остановить ее, она бросает сухие скелеты цветов в камин, где они сгорают с легким треском.

Белинда следит за ними сухими, застывшими глазами.

– Ты довольна? – говорит она, поворачиваясь к сестре и показывая ей совершенно пустую книжку. – Теперь цветы все сожжены, остается только сжечь мое любовное письмо. Обидно, не правда ли, получить всего только одно любовное письмо в жизни? Желаешь ли прочесть его вновь, прежде чем оно последует за этими милыми цветами, или его можно отправить в огонь прямо сейчас?

– Дай его мне! – восклицает Сара, хватая небольшой листок бумаги, весь измятый и истрепанный от частого перечитывания и закапанный слезами. – Быть может, прочитав его теперь, хладнокровно, я лучше пойму его смысл!

– Если желаешь, я могу облегчить тебе задачу, – горько говорит Белинда. – Я могу процитировать его тебе наизусть.

Огонь в камине горит слабо и тускло. Сара поднимается и становится прямо под газовым рожком, чтобы недостаток света не помешал ей изучить документ. Но если бы даже она читала его и при ярком июньском солнце, результат был бы тот же.

– Я ничего не могу из него понять, – говорит она уныло, возвращая письмо Белинде, – но… но не сжигай его!

С минуту Белинда колеблется, с дрожащими ресницами и трепещущими губами глядя на этот маленький поблекший листок. Затем в одно мгновение он последовал за цветами…

Сперва бумага съежилась и скорчилась, словно ей было больно гореть; затем одна или две строки проступили совершенно отчетливо, прежде чем улететь черной копотью в дымоход. Дольше всех держалась и последней исчезла фраза: «О, прости меня!»

После этого наступает молчание. Сара угрюмо опускается в кресло, а Белинда снова принимается разбирать и сортировать свои детские сокровища. Но видно, что руки ее действуют машинально, а ум занят совсем другим.

По прошествии четверти часа Белинда заговаривает тем вялым и безжизненным тоном, который стал теперь для нее привычным:

– Я хотела спросить твоего совета… Мне нужно знать твое мнение: обязана ли я по чести рассказать обо всем профессору Форту?

Белинда вдруг умолкает с внезапным судорожным вздохом.

– Если ты думаешь, что твое признание может заставить его порвать с тобой, то непременно расскажи! – отвечает Сара угрюмо. – Расскажи ему не только про то, что было, но и про то, чего никогда не бывало. Обещаю тебе, что и я призову на помощь все свое воображение!

– Неужели я в самом деле должна рассказать ему? – стонет Белинда с такой острой болью в голосе, что сердце Сары сжимается.

– Рассказать! – восклицает она с состраданием в голосе. – Бедное мое дитя, да что тут рассказывать?

– И в самом деле, что! – соглашается Белинда с горькой покорностью.

Но она, по-видимому, чувствует облегчение.

– Если бы мне было что рассказать, – прибавляет она спустя минуту, – но, как ты верно заметила, тут и говорить не о чем; ведь человек не отвечает ни перед кем за причуды своего собственного воображения. Но даже если бы и было, ему нет дела до моего прошлого, не правда ли? Я обязана давать отчет мужу в своих поступках только с десятого числа следующего месяца!

– С десятого числа следующего месяца! – повторяет Сара яростно. – Значит, в этот день для тебя непременно будет воздвигнута виселица?

– Если ты думаешь, что, выражаясь так оскорбительно, ты заставишь меня отказаться от замужества, то ты ошибаешься, – отвечает Белинда в приступе горестного, болезненного раздражения. – Ты знаешь, что чем скорее я не буду «стоять на пути» – а я теперь всегда стою, – тем скорее вы сможете отправиться на юг.

– Прибереги свои шпильки для бабушки, которая их заслуживает, – замечает Сара, задетая за живое. – Я их не заслуживаю.

– Я знаю, что не заслуживаешь! – восклицает Белинда с раскаянием. – Но ты мне дороже всех на свете, а меня теперь точно кто-то толкает жалить дорогих мне людей.

– Это как раз подходящее настроение для того, чтобы идти на вис… к алтарю, не правда ли? – замечает Сара саркастически.

И снова они погружаются в молчание.

– Видит бог, теперь я жалею, – прерывает наконец Сара тягостное молчание, – я жалею, что сама не вышла за него замуж. Как бы мне ни противен был этот брак, но он не мог бы сделать меня такой несчастной, как тебя. Тростинка клонится к земле там, где дуб ломается. К тому же благочестивая надежда на скорое вдовство, которой ты неспособна предаваться при твоей добродетельности, поддерживала бы меня!

Белинда отвечает лишь печальной улыбкой.

– Ты продолжала бы жить с бабушкой и с собачками, – продолжает Сара всерьез, – она стала бы любезнее обращаться с тобой, когда бы знала, что ей больше не на кого рассчитывать, а она и вправду может быть очень мила, когда захочет. И со временем, в один прекрасный день, Риверс мог бы вернуться. Нет, нет! – решительно перехватывая и удерживая за запястья руки сестры, которыми та спешит закрыть свое измученное лицо. – Мне все равно, приятно тебе это слышать или нет! Мне все равно, больно ли тебе; ты должна меня выслушать – и выслушаешь. Со временем… Риверс… мог бы… вернуться! Он может вернуться, и представь, что это случится после десятого января!

Она драматически умолкает и впивается глазами в бледные дрожащие черты, так беззащитно выставленные под ее пронизывающий взгляд. Вместо ответа раздается лишь вздох, похожий на стон.

– Я не могу объяснить тебе причины, – продолжает Сара, – я так же мало о нем знаю, как и ты, но я твердо убеждена… какое-то предчувствие говорит мне, что тут произошла какая-то ошибка, какое-то недоразумение, это отсрочка, независящая от его воли!

– Отсрочка, независящая от его воли, в продолжение целых полутора лет! – произносит Белинда с болезненной иронией. – Как это правдоподобно!

– Письмо могло затеряться.

– Письма никогда не теряются, – безнадежно произносит она.

– Ну как хочешь! – нетерпеливо восклицает Сара. – Но все-таки убеждение мое непоколебимо: он со временем вернется. Каково тебе будет его увидеть! Каково будет представить его своему мужу, мистеру Форту!

Сильным