жадно вглядываясь вглубь церкви, где уныло мерцают редкие газовые рожки в густом утреннем полумраке. – Увы! – прибавляет она с внезапным разочарованием в голосе. – Его так-таки не хватил паралич в последнюю минуту, какая досада!

Они входят в церковь; впереди ковыляет старая неопрятная служительница в черном чепце; Белинду ведет под руку двоюродный брат, Сара следует за ними, выставляя свое горе напоказ. Они подходят к алтарю, на котором зажжены свечи, и их мигающее пламя озаряет нетерпеливого пастора и двух пожилых людей: жених привез с собой из Оксбриджа приятеля одних с ним лет и одной профессии. Кузен Черчилль никогда прежде не видел жениха, а приятель последнего никогда не видел невесты. Обе стороны с непритворным удивлением взирают друг на друга.

В продолжение всей церемонии молодой Черчилль, который сам когда-то ухаживал за Белиндой, но получил вежливый и твердый отказ, сердито дивится про себя, гадая, что, черт возьми, заставило кузину предпочесть ему этого старого безобразного сморчка.

В продолжение всей церемонии свидетель жениха в немом изумлении взирает на печальную красавицу, которая неизвестно по каким причинам согласилась соединить свою судьбу с судьбой его престарелого друга. Он с досадой размышляет о том, что она, по всей вероятности, положит конец их прогулкам, курению трубок, бесконечным спорам об энклитике de[100] и прочим подобным разговорам, которые велись ими чуть ли не сорок лет кряду.

В продолжение всей церемонии жених раздраженно поглядывает через плечо, пытаясь понять, откуда тянет сквозняк, который донимает его, несмотря на черную бархатную ермолку, прикрывающую его голову. Одна Белинда не смотрит ни направо, ни налево. Если бы она и впрямь была статуей, на которую сейчас так походит, она не могла бы стать менее неподвижной, не замечающей пронизывающий холод и любопытные взгляды. Она кажется воплощением каменного равнодушия. Только раз оживает она на минуту, но словно от удара ножом. Этот удар наносится словами: «Оставив всех прочих, принадлежи лишь ему одному, пока вы оба живы!»

«Оставив всех прочих!» О, она была избавлена от нужды оставить того, другого. Разве он не опередил ее! Разве он не оставил ее первым!

Сара, внимательно наблюдающая за ней, видит, как ее пепельно-серые черты искажаются мучительной судорогой, и невольно подается вперед. Что, если сестра упадет в обморок! Ее вынесут из церкви, и, быть может, ее еще удастся спасти! Она ведь еще не обвенчана! Церемония еще не окончена! Но новый взгляд на сестру рассеивает эту мимолетную надежду. Белинда не собирается падать в обморок. К ней снова вернулась ее неподвижность. Она снова мертва.

И вот все кончено; все – даже имена подписаны в ризнице. Пастор поздравляет молодых, но рассеянно и торопливо. Он думает о том, успеет ли он обогреться и позавтракать, прежде чем отправится на похороны в Кенсал-Грин[101], где ему предстоит служить. Приятель жениха и кузен Черчилль поздравляют молодых; но из уст первого поздравления звучат с сомнением, а из уст второго – с иронией. Одна Сара молчит. Карета дожидается у подъезда; лошадь беспокоится, подгоняемая холодом. Уличный подметальщик и двое озябших мальчишек смотрят на выход этой странной свадебной процессии. Жених, укутанный до самого носа в пальто и шарф, прощается со своим приятелем. Невеста поворачивается к сестре.

– Все кончено! – говорит она прерывистым голосом. – Теперь назад пути нет!

– Нет! – отвечает Сара мрачно.

– Скажи мне что-нибудь, Сара, пожелай мне чего-нибудь хорошего!

Она обхватила руками шею сестры в приступе непривычной нежности и прижалась ледяной щекой к горячей, влажной от слез щеке Сары.

– Я желаю тебе… я желаю тебе… – лепечет Сара сквозь рыдания, разрываясь между почти непреодолимым желанием пожелать сестре скорейшего вдовства и пониманием того, что любое другое пожелание прозвучит как издевка.

– Ты… ты не находишь, что пожелать мне! – говорит Белинда дрожащим голосом. – И ты права: желать действительно нечего.

– Я… я желаю тебе, – говорит Сара, доведенная до последней степени отчаяния этим тоном и судорожно цепляющаяся за сестру так, что и десять женихов не смогли бы их разлучить, – я желаю тебе еще много раз встретить этот день! – И она разражается истерическим смехом. – Это двусмысленное желание, и ты можешь вложить в него какой угодно смысл.

Вот последние слова, которые слышала Белинда Форт, прежде чем экипаж увез ее. Кузен Черчилль проводил Сару домой в кебе; эта поездка была для него крайне тягостной, так как Сара всю дорогу заливалась горючими слезами, упрекая себя за то, что не сумела найти для сестры более сердечного напутствия.

Глава VIII

Уже трое суток как Белинда замужем. Все люди – рабы своих привычек; удивительно даже, с какой податливой легкостью мы прилаживаемся ко всякой новой обстановке, которую судьба посылает нам. Но как ни скоро привыкаешь ко всякой новизне, все же трое суток – срок слишком короткий для того, чтобы успеть приноровиться к какому бы то ни было новому положению. Во всяком случае, Белинда еще не привыкла к тому, что она замужем. Ей все еще представляется чем-то невероятным – мало того, чудовищным, – что она сидит за завтраком напротив профессора Форта в их съемной фолкстонской[102] квартире и разливает бледный чай из английского металлического чайника, старательно припоминая, сколько кусков сахара он любит, – а она успела уже заметить, что муж терпеть не может повторять свои указания. Не менее чудовищным ей кажется и то, что она согревает ему пальто, разрезает газеты и заказывает обед с соблюдением правил удобоваримости пищи и экономии, каких он от нее требует. Эти трое суток показались ей невероятно долгими. Ей кажется, что она будто уже целые месяцы глядит на безобразную отделку камина в гостиной и тщетно старается задернуть куцые шторы из легкой летней материи на окнах, лишенных ставней и дребезжащих от ветра; будто целые месяцы слушает вечные стоны, вздохи и завывания этого ветра и шум морских волн, разбивающихся о холодные берега; целые месяцы прогуливается с профессором Фортом взад и вперед по Лизу[103]: шесть кругов в одну сторону, шесть – в другую; целые месяцы пишет под его диктовку письма до тех пор, пока рука у нее не онемеет, и читает ему вслух до тех пор, пока не охрипнет. Что касается чтения и письма, то она не ропщет: чем больше, тем лучше! Ничто, кроме труда, непрерывного труда, не может заглушить слов Сары, мучительно раздающихся в ее ушах: «В этом нет никакого смысла!» Но она не хочет их слышать. Если бы даже они и справедливы, то какой толк прислушиваться к ним