ним что-то случится. У нас с Изей кое-какое прошлое имелось. Он знал — я не подведу.

— Так а чего ты молчал? — искренне удивился я. — Почему не рассказал Фиме сразу?

— Война еще не кончилась, — пожал Мишка плечами. — И мразь всякая еще лезет. Как видишь, Изя был прав. Воры фрицев не приняли, как и румын. Но не все. Были и те, что ссучились.

Капитан поднял руку, посмотрел на часы.

— Идем, Соколов, пора к делу готовиться. Сам понимаешь, оно для нас может быть последним.

Глава 20

К двум часам дня все были на своих местах. Заранее, чтобы не суетиться в последнюю минуту.

Разведчик Фимы ушёл на выработку ещё утром и просидел в отвалах четыре часа. «Кошку» он срисовал около полудня. Те подошли двумя группами, встали за грядой отвалов по обе стороны дороги. Четверо с одной стороны, трое с другой. Итого семеро.

Ещё двое прибыли на телегах, гружённых камнем. Первая сразу перекрыла дорогу — будто бы отвалилось колесо. Вторая пока оставалась в стороне. Так понимаю, она появится после того, как конвой будет вынужден тормознуться из-за преграды, и лишит их возможности сдать назад. Всё по классике.

Мы явились на место группой из двенадцати человек. Фима выделил десяток и это был прямо царский подгон. Выслушали разведчика, рассредоточились.

Место для засады, надо признать, Борисов выбрал грамотно. не зря он озадачился этим вопросом заранее.

Дорога здесь шла по дну, зажатая двумя длинными отвалами. Отрезок начинался сразу за поворотом и потом снова уходит в поворот. Бандиты залегли на гребнях, четверо слева и трое справа. То есть держали под контролем всю колею. При таком раскладе машина внизу — не укрытие, а мишень.

Зато у отвала имелась вторая сторона, обращённая наружу, в степь. Её бандитам не видно. Оттуда мы и заходили, парами.

Шесть двоек растеклись широкой дугой, обогнули обе гряды, устроились за спинами у «Кошки». Три двойки на левый гребень, три на правый. Между каждой парой расстояние по сорок метров.

Я и Мишка заняли крайнюю справа позицию, за грудой известняка. Место я выбрал сам, не случайно. Отсюда до дороги было ближе всего, а главное — в двадцати шагах за спиной чернел провал того самого штрека, о котором говорил Шкварка.

План отхода был предельно простой. Как только заберем Хозяина, все двенадцать человек разбегаются в разные стороны. У каждой двойки свой путь: кто через балку, кто по железнодорожной насыпи, кто просто вниз, к городу. Никаких сборов, никаких общих троп. Скрылись из виду — и всё, будто не было. Прибежали, шороху навели, убежали. В теории все очень просто.

У нас с Карасем был особый путь Мы должны скрыться под землю, вместе с Борисовым. По тому самому маршруту, который предатель заботливо приготовил для себя. Молодец товарищ подполковник, решил за нас проблему логистики. Идеально продумал побег.

Заняли свою позицию, улеглись пузом на землю. Рядом положили два мешка. Мешки — это как раз и была моя задумка, которая позволит не светить лица. Хотя изначально, когда я ее озвучил, Фима вытаращился на меня как на идиота.

— Натянуть холстину на морду? — переспросил смотрящий, затем повернулся к Карасю и недовольным голосом заявил, — Артист, ты корешку-то поясни, что людям такое западло. Мы что, кловуны? Да над нами вся Одесса смеяться будет.

— Погоди-ка, Фима, — ответил Мишка, задумчиво разглядывая мою спокойную и уверенную физиономию, — А дружок мой дело говорит. Смотри. Если мы натянем мешки на голову, то ни одна падла не срисует. Одесса, может и будет смеяться, но не над тобой, а над контрразведкой. У которой из-под носа увели арестанта те самые кловуны.

На самом деле я предложил вариант, вполне рабочий в будущем. Любая группа захвата закрывает лица. Суть в том, что им нельзя их светить. И нам нельзя. Мне и Карасю. Иначе придется наблюдать за налетом со стороны. А такое Фиме точно не объяснишь. Одно дело помочь Артисту отбить Хозяина, и совсем другое — сделать всю работу за него. Под пулями СМЕРШа. Я бы на месте Фимы сразу заподозрил подвох.

В итоге вор согласился. Но без особого восторга. Его убедили доводы Карася, что так контрразведка, когда все закончится, не сможет найти Фиминых людей. Мешки взяли не мучные — те велики. Нашли поменьше, из-под крупы, из плотной серой холстины. Дырки для глаз вырезали ножом.

Правда у нас с Мишкой оставалась еще одна небольшая проблема — голоса, но мы орать на всю ивановскую не собираемся. Сделаем все молча.

— Уже скоро, — тих произнес Карась, наблюдая за дорогой.

Он растянулся рядом со мной, гонял в пальцах монету.

Мишка нервничал и я знал причину.

Во-первых, мы не рассказали Фиме о том, что за конвоем, возможно, будет двигаться ещё одна группа оперов. Узнай смотрящий об этом, думаю, даже общак показался бы ему не столь ценной находкой.

Во-вторых, Карась до последнего предлагал мне не заморачиваться. Взять у блатных винтовку и снять Борисова из засады, как только его вытащат из кузова. Чисто, издалека, без всякой возни.

Но тут я упёрся намертво. Причина была простая. Мне надо поговорить с бывшим подполковником прежде, чем он сдохнет. Я должен выяснить, как моё сознание связано с машиной шизика. А оно точно связано. По крайней мере, перемещение в будущее. Не просто так Борисова принципиально важно, чтобы я оставался живым. Когда мы беседовали на дороге, он не стал спорить с моим утверждением на эту тему. Но выяснить, в чём суть, я не успел. Появился Костенко.

Выходит, опасны не только чертежи и приблуда, но и я сам. Надо непременно понять, в чём именно моя связь с «Колоколом».

Мишка такие доводы понял, но не сказать, что вдохновился ими.

В итоге договорились так. Если Хозяина возьмём — уводим под землю. Тогда сначала разговор, потом выстрел.

Если же вторая группа реально появится и мы будем понимать, что дело поганое, просто убиваем подполковника и уходим. Мой вопрос в этом случае останется без ответа. Скорее всего, навсегда.

Смерть Борисова важнее всего остального.

Колонна вышла из-за поворота ровно так, как мы рассчитывали. Впереди ехала «эмка», следом, метрах в тридцати, двигалась «полуторка» Сидорчука.

Дорога здесь сужалась, зажатая отвалами с обеих сторон. Вынырнули и сразу уперлись в телегу, перегородившую дорогу. Машины сбросили ход.

Вокруг телеги театрально размахивая руками метался мужик. Он матерился, обзывал лошадь,