теперь? И кроме того, чтение и письмо избавляют от разговоров. Ибо несомненно: как бы ни был человек предан умственным занятиям, а стоит только пожить с ним под одной крышей, чтобы увидеть, что он живет не одним умом, – Белинда уже обнаружила, что ее профессор интересуется и многим другим. Удивительно даже, что он теперь гораздо меньше толкует об отвлеченных вопросах, чем о цене на уголь и негодности служанок в меблированных комнатах. Обсуждение первого из этих предметов привело к тому, что Форт уже предложил своей молодой жене довольствоваться одним камином на двоих и употреблять для этого не более двух корзинок угля; а второй – занимает и теперь его мысли и язык. Итак, они сидят за завтраком: Белинда перед металлическим чайником, а супруг напротив нее, перед блюдом с жареным беконом, поглощающим все его внимание.

– Совершенно невозможно, – медленно произносит он наконец, – чтобы мы вдвоем съели полтора фунта бекона за три дня. Тем более мне показалось, что ты его вчера совсем не ела.

– В самом деле? – отзывается Белинда равнодушно. – Я уже не помню.

– И если верно то, – продолжает мистер Форт, а глаза его со строгим укором перебегают с блюда с беконом на сахарницу, – что, как только что нам объявила Мария, от фунта сахару, купленного мною вчера, остаются всего только эти несколько кусков, то очевидно, что здесь происходит форменный грабеж.

– Это ужасно непорядочно с их стороны, – беззаботно замечает Белинда, поправляя волосы, которые никак не хотят гладко лежать на голове с тех пор, как их больше не причесывает горничная. – Если бы ты позволил мне взять с собой Дженнингс, она бы за всем присмотрела.

– Я был против того, чтобы брать с собой горничную, – отвечает Форт, задетый ее словами, – потому что считал и до сих пор считаю, что это привело бы только к лишним расходам. Что касается провизии, – прибавляет он, внимательно оглядывая комнату, – то здесь, как я вижу, есть несколько шкафов, и потому почему бы нам не держать…

– Как! Держать бекон в шкафу в нашей единственной гостиной! – восклицает Белинда с негодующим смехом. – Ты это несерьезно!

– Если ты можешь предложить иной способ защитить наши запасы от расхищения, то я буду рад его выслушать, – сердито отвечает профессор.

– Даже если бы они съедали по целому окороку в день, – с горячностью возражает Белинда, презрительно вздергивая свой изящный носик, – то я бы нашла, что это меньшее зло в сравнении с необходимостью жить в атмосфере мелочной лавки!

Говоря это, она поспешно встает и направляется к окну; воздух Фолкстона, по-видимому, не придает ей аппетита, и все остальное время завтрака она простаивает спиной к «экономисту», восседающему за столом. Уже не в первый раз в течение последних трех дней Белинда убеждается, что взгляды мужа на разные житейские дела совершенно расходятся с ее взглядами. Она знала, что не любит Форта, но не знала, что он будет появляться в ковровых туфлях в гостиной. Склонность к домашней обуви в зале и привычка плотно ужинать, не переодеваясь к столу, – разве этого недостаточно, чтобы разрушить счастье новобрачной? Но хуже всего – возможно, потому что это случилось только что, – ее задел этот последний пример того, насколько их точки зрения диаметрально противоположны. Это раздражение не проходит и теперь, когда она стоит после завтрака у окна, угрюмо барабаня пальцами по стеклу.

За ночь выпал снег – тонкая пелена достигла самого края моря, коснувшись того места, где прибой омывает берег холодными серыми волнами. Жалкое зрелище: не пышный покров, глубокий и чистый, а какая-то облезлая тряпка, сквозь которую после каждого шага видна черная мерзлая земля. С тем же тяжелым чувством Белинда идет в церковь (сегодня воскресенье) и пытается убедить себя, что не обрадовалась, узнав, что муж не намерен ее сопровождать. Она идет по обдуваемому ветром утесу мимо дома священника, смешиваясь с толпой прихожан. Это сытый, довольный поток людей: матери в дорогих мехах ведут за руки нарядных детей, отцы со взрослыми дочерями, мужья с женами. Едва ли найдется хоть кто-то столь же молодой, как Белинда, кто шел бы в одиночестве. Но она не думает об этом.

Она смотрит на океан, почти полностью скрытый густым туманом. Лишь в одном месте брезжит слабое сияние – бледный отблеск тусклого золота, в котором скользит маленькая рыбацкая лодка, и ее простые паруса преображаются в этом свету. На сердце у Белинды так тяжело, что она боится признаться даже самой себе в глубине своего отчаяния.

«И это тот человек, за чей разум я вышла замуж? – с неприязнью спрашивает она себя. – Это он должен был научить меня жить интеллектуальной жизнью? Это тот самый ученый и мудрец, чьи идеи должны были вырвать меня из круга мелких забот и приобщить к великим истинам? И этот человек теперь поглощен копеечной экономией, подсчитывая сырные корки и свечные огарки!»

Она достигла церкви, но даже за ее порогом гнетущее чувство не проходит. Оно стоит между ней и рождественским убранством; между ней и раскланивающимся причтом; между ней и словами молитв. В здание случайно залетел несчастный скворец. Всю службу он мечется под сводами над головами людей, от одного окна к другому. Дети с праздным любопытством вертят головами, провожая его взглядом. На протяжении всей проповеди Белинда слышит отчаянный стук клюва о стекло – птица тщетно пытается выбраться. Белинда думает, что они в одинаковом положении. Скворец тоже влетел в эту ловушку по своей воле. Когда служба заканчивается, Белинда задерживается, чтобы сунуть полкроны в руку церковному старосте (интересно, что сказал бы профессор Форт о такой расточительности?), и горячо просит его открыть настежь все двери и окна, чтобы дать скворцу возможность спастись. Но какой служитель сможет когда-нибудь выпустить на волю ее саму?

На обратном пути она видит, что распогодилось. Солнце разогнало туман, светит ярко и даже немного греет. Волны – совсем кроткие, как летом, хотя мороз все еще покалывает, словно в воздухе рассыпаны тысячи перочинных ножиков. Возможно, дело в том, что небо просветлело, а возможно, два часа, проведенные наедине с собой, помогли ей собраться с силами, чтобы смелее принять свою участь и тот жареный бекон, который ее олицетворяет.

«Я сама на это пошла! – твердо говорит она себе. – И теперь дело сделано. Остается лишь делать хорошую мину при плохой игре и ни за что не признаваться, что я хочу все вернуть назад. Хуже, чем сейчас, в моей жизни уже не будет! (Она вздрагивает.) Наверное, это к лучшему, что самое трудное досталось мне вначале; в Оксбридже