все станет более сносно. Я должна выучиться смотреть на мир его глазами: пересчитывать рисинки для пудинга и беречь старую заварку! – Она брезгливо кривит губы. – Но держать бекон в шкафу в гостиной я не позволю!»

Этого настроя ей хватило до конца дня. Решимость извлекать из ситуации только хорошее оказалась достаточно крепкой, чтобы выдержать даже тот момент, когда муж принялся дотошно изучать воскресный ростбиф – не лишили ли мясо его природного жира. Он ест медленно, с каким-то размеренным чавканьем, которое невыразимо раздражает Белинду, но она терпит и даже заставляет себя не отворачиваться. Раз уж этому человеку суждено жевать напротив нее, покуда смерть не разлучит их, не благоразумнее ли будет привыкнуть к этому зрелищу? С тем же упорством Белинда переносит и мелкие испытания во время их дневного моциона. Когда они вышли на набережную Лиз, перед ними открылась широкая медно-красная дорога, бегущая по волнам к заходящему солнцу, Белинда просит позволения сбежать вниз по ступеням на склоне утеса, чтобы постоять у края морской пены и посмотреть, как тяжелые волны вздымают угрюмую грудь океана. Но профессор и слушать не желает. Только бодрый шаг и строго определенное количество кругов по набережной – вот прогулка, которую он признаёт. Незачем стоять и смотреть на закат или на проходящие мимо корабли; нет лучшего способа заработать застой крови и расстроить печень. Они встречают тех же людей, что и вчера, и позавчера, и тех же, кого увидят завтра. Те же инвалидные коляски, тех же собак. Бледную больную женщину с ее заботливым грузным мужем, ребенка-калеку, резвых колли, пустоголовых шпицев и маленьких шустрых скотчтерьеров.

Решимости Белинды хватает даже на предвечерний час, который она обычно терпеть не может. Будь ее воля, этого времени и вовсе не существовало бы – сумерки сразу сменялись бы газовым светом. Но в распорядке дня профессора Форта существует определенный ритуал: он откидывается в кресле с закрытыми глазами и не желает, чтобы его беспокоили. Спит он или погружен в раздумья – она этого не знает. Ей остается только сидеть напротив, обреченной на такую же праздность, но лишенной его покоя. Опущенные шторы скрывают море, сперва багряное от заката, а после посеребренное луной. В темноте она не видит ни блеска хрусталя, ни безвкусных ваз на каминной полке. Она не смеет даже поворошить угли, чтобы огонь разгорелся ярче и позволил ее молодым глазам читать при его свете: если их ворошить, они прогорают быстрее. В такой час влюбленные, глядя в пламя камина, строят воздушные замки и видят лица своих избранников. Но какой замок может построить она? Чье лицо посмеет увидеть? Затем наступают долгие часы чтения вслух. Это самое сносное время дня, так что здесь ее выдержка не является такой уж заслугой. Но продержится ли она завтра? Если да, то душа ее действительно из самого крепкого волокна. Едва занялось утро, как уже стало понятно: наступает один из тех дней-бичей, которыми Бог хлещет этот мир. Такие даты помнят долго, с ними потом сверяют тяжесть всех последующих бедствий. Это день, когда гибнут целые флотилии, когда вековые дубы валятся десятками, а поезда заносит снежными сугробами. День, когда насмерть замерзают овцы на склонах гор и путники, застигнутые метелью на проселочных дорогах.

Снег обычно ложится тихо, но сегодня он беснуется. Ветер свирепствует: это не западный ветер, весело гоняющий тучи, а беспощадный норд-ост; неистовые мокрые хлопья летят сплошной стеной, будто под ударами какой-то адской плети.

Когда Белинда спускается к завтраку, на всей набережной нет никого, кроме злосчастного мальчишки из булочной, который, низко склонив голову, пытается пробиться сквозь ледяной, острый как бритва ветер. Трудно представить себе день, менее подходящий для жизни в хлипком летнем домике у моря. Жилье Фортов не лучше и не хуже любого другого в этих краях: такие же тонкие стены, такие же рассохшиеся рамы, такие же огромные щели между дверью и порогом и такие же куцые шторы. Хотя все двери и окна закрыты, кажется, будто сидишь на улице, только сквозняки здесь еще злее. Даже в теплом, прочно выстроенном доме сейчас бы пробирал озноб, а здесь холод проникает до костей и завладевает всеми мыслями. Это не тот умеренный холод, о котором можно забыть усилием воли. О нем помнишь каждую секунду: с момента пробуждения до той минуты, когда, дрожа всем телом, снова забираешься в постель.

Профессор, всегда отличавшийся зябкостью, просидел весь день у камина, поставив ноги на его решетку и закутавшись не только во все теплые вещи, имевшиеся в его собственном гардеробе, но еще и во все то, что нашлось у Белинды. Позабыв про экономию, он зажег газ и растопил камин, из которого при каждом порыве ветра в комнату врывалось облако удушливого, вонючего дыма.

Белинда, хотя и тоже продрогла до костей, не подошла к камину. Она стоит у окна с клеем и полосками бумаги в окоченевших руках и заклеивает все щели в плохо пригнанных рамах, сквозь которые ледяной ветер свистит и завывает. Время от времени она обращается за указаниями к живой груде тряпья, восседающей у камина, стараясь сдержать дрожь, от которой у нее стучат зубы, а главное – стараясь противиться безнадежному унынию, овладевшему всем ее существом, и не слушать ироничный демонический голос, нашептывающий ей на ухо: «Вот он – твой медовый месяц; вот он – избранный тобою супруг!»

Весь день длится снежный ураган. Весь день море, которого по временам совсем не видно сквозь белый вихрь, ревет и бьется о берег. Снег облепляет стекла, замерзает на них, и мрачная комната становится еще мрачнее. Ни души не видно на улице от самого темного рассвета до ранних сумерек. Окончив оклейку рам, Белинда спрашивает голосом, которому тщетно старается придать бодрость: не уменьшился ли сквозняк? Но в ответ получает лишь унылое «нет». Из-под двери дует так, что все старания заклеить окна кажутся напрасными. А ведь дверь бумагой не заклеишь.

– Но под нее можно положить мешки с песком, – предлагает Белинда с той же отчаянной попыткой поддержать в себе бодрость духа. – Быть может, в доме найдутся мешки с песком?

Она сейчас же позвонит и спросит!

Но мешков в доме не имеется, и хозяйка, ожесточенная, как и все, непогодой, сердито отвечает, что никто никогда не требовал от нее ничего подобного. Однако Белинда еще не исчерпала всех своих средств.

– Я думаю, – говорит она, – если свернуть все эти газеты толстым жгутом и заложить их под дверь, это поможет от сквозняка. Могу я взять их все?