каково мне было вернуться домой! Если бы у меня было время задумываться над своим положением, я бы, вероятно, не выдержал. К счастью, мне было некогда. А если бы я сломался, что́ было бы с матушкой и малышами? Едва закончились похороны, мы узнали, что мы настолько разорены, что матери едва хватит средств, чтобы просто выжить. А между тем у нее на руках осталось трое маленьких сыновей, которых необходимо воспитывать. Мне ничего не оставалось, как отказаться от всяких надежд на собственное счастье. Мы наняли маленький домик в грязном переулке в Милнторпе – я пишу в нем сейчас, но в настоящую минуту он кажется мне дворцом. Мне посчастливилось получить место клерка в торговом доме одного из старинных друзей моего отца. Но я никогда не умел скрипеть пером, и оттого, что приходилось целыми днями сидеть взаперти, я совсем расклеился. В итоге я вскоре переменил это место на другое – на заводе. Мы справлялись как могли; матушка проявила огромное мужество, и мои сестры тоже старались вовсю. Не единожды я собирался написать вам. Если бы вы ответили мне на записку, которую я нацарапал, уезжая из Дрездена, то думаю, что сделал бы это; но вы не ответили и, конечно, были правы. Целых восемнадцать месяцев я работал как вол, без выходных. Так как я не готовился к подобному, то мне было труднее, чем моим товарищам. Я жил изо дня в день, не решаясь заглядывать в будущее, как вдруг позавчера мы получили письмо от адвоката одного дальнего родственника, о котором мы мало знали и от которого ничего не ждали. В этом письме говорилось, что родственник наш умер и оставил нам по завещанию тридцать тысяч фунтов. Этой суммы, конечно, достаточно, чтобы обеспечить матушку и младших, и я могу теперь работать на себя. Вам решать, буду ли я работать и для вас тоже. Стоит ли удивляться после этого, что я не в состоянии писать толково? Могу ли я приехать к вам? И когда именно? Не заставляйте меня долго ждать ответа, иначе я, пожалуй, приеду без приглашения. Любимая! Любимая! Любимая! Полагаю, у меня нет права называть вас так, но не сердитесь. Это не я написал – оно само написалось, и я не могу это вычеркнуть, так красиво оно выглядит! После двадцати месяцев другой подумал бы, что его забыли, но вы не из тех, которые забывают. Любовь моя! Я уверен, вы не забыли Везенштайн!

Дэвид Риверс».

Белинда одним духом прочитала письмо, не останавливаясь до самой подписи. Письмо дочитано, а она все еще не может отвести от него глаз. На одну секунду настоящее умерло для нее; она живет только прошлым. Забыла ли она Везенштайн? Она нежно улыбается. Такая улыбка ни разу не появлялась на ее лице после того дня, который она провела в Везенштайне. «Любимая! Любимая! Любимая!» Она считает их. Он три раза назвал ее любимой. Он говорит, что это красиво выглядит на бумаге. Он прав: выглядит и правда очень красиво.

Легкий шум выводит ее из оцепенения. Это всего лишь профессор ворошит угли в камине внизу в гостиной. Сквозь тонкий пол это можно явственно расслышать. Но и если бы то была труба архангела, возвещающая о кончине мира, она не могла бы сильнее развеять грезы Белинды. В глазах у нее появляется дикое выражение, когда она вновь пробегает строчки письма. Да, это очень приятное письмо. Ни одна женщина не могла бы пожелать более искреннего и нежного признания от любимого человека. Беда только одна: письмо опоздало на три дня. Оно пришло совсем некстати теперь, когда оно вклинивается между ней и выбранным ею мужем!

– Это мой собственный выбор! – говорит она. – В этом-то и вся соль шутки! – и она разражается смехом.

Звук собственного смеха пугает ее.

«Уж не схожу ли я с ума?» – спрашивает Белинда себя.

Она бросается к окну и открывает его. Она задыхается даже в этой ледяной атмосфере. Да и как можно мерзнуть, когда в самом сердце – каленое железо?

Буря уже стихла. Все кругом покрыто снегом и озарено бледной луной. Самой луны не видно, она стоит слишком низко, чтобы оставить дорожку на серебристой воде; о ее присутствии догадываешься лишь по бледным вспышкам пены, когда волны с грохотом обрушиваются на берег. Весь день шел снег, но бешеный ветер вымел мостовую до голых камней. Белинда видит под собой холодный влажный блеск плит. Какими жесткими они выглядят! И как же это высоко! Один шаг с этого подоконника – и она навсегда избавится от боли, от которой люди в смертной агонии умоляют их избавить. Но Смерть – тихий гений с перевернутым факелом, приносящий покой измученному сердцу, – совсем не похожа на того жуткого кровавого призрака, которого она сейчас зовет. Для такого шага ее отчаяние еще не достигло предела. Белинда с дрожью отстраняется от ледяного уличного воздуха и закрывает окно. Она садится к столу, берет письмо и медленно перечитывает от первого слова до последнего. Глаза ее сухи, и слез на щеках не видно. Говорят, что гроза менее опасна, когда начинается дождь, и худшее в человеческом горе изжито, когда появляются слезы. Но горе Белинды далеко еще от этого спасительного периода. Чего бы она не дала за несколько слезинок или за обморок, который бы хоть на время избавил ее от острой внутренней боли! Но и в том, и в другом утешении ей отказано! Ах, если бы он написал свое письмо парой дней раньше! Если бы она уступила страстным мольбам Сары отложить свадьбу на месяц! Если бы, если бы! Есть сотни таких если бы, которые могли бы открыть для нее рай! Но ни одно из них не сбылось.

– Это мой собственный выбор! – горько повторяет она, снова чувствуя страшное желание громко расхохотаться над мрачной иронией этих слов. Ее собственный выбор – сидеть здесь одной, продрогшей до мозга костей, пока в сердце медленно проворачивается раскаленный клинок. И она даже не смеет стонать вслух, чтобы не быть услышанной внизу, – тогда как могло бы быть…

Но она не смеет вызывать в воображении иную картину. Она чувствует, что это прямой путь к умопомешательству. Глаза ее дико блуждают по открытому письму и, как назло, останавливаются на самых восторженных строчках: «Я обезумел от радости!», «Стоит ли удивляться после этого, что я не в состоянии писать толково?».

Пока Белинда смотрит на эти слова, написанные с такой чистой, радостной верой, но которые теперь кажутся ей горькой и жестокой насмешкой, судорожное