сухое рыдание сотрясает ее всю с головы до ног. Жалость, которую она до сих пор чувствовала только к самой себе, обращается теперь и на него. «Обезумел от радости» – а до каких пор? До тех, пока случайно не возьмет в руки газету и не прочтет в ней, что десятого января Джеймс Форт, профессор этрускологии в Оксбриджском университете, сочетался браком в церкви Святого Иуды на Мейфэр с Белиндой, старшей дочерью покойного Джона Черчилля, эсквайра из Черчилль-Парка, Лоамшир. Он не поверит этому. Он подумает, что кто-нибудь в шутку напечатал это. С унизительной отчетливостью – она и не знала, что память может быть такой цепкой, – в голове всплывают все те плоские шуточки и издевки, которыми они когда-то вместе осыпали человека, ставшего теперь ее мужем. Того самого, который прямо сейчас, как она слышит, возится с углем в камине в комнате под ней. Никому, кроме нее самой, Риверс не поверит. Но в каких словах сообщит она ему это? Снова яростное рыдание потрясает ее; но Белинда подавляет его и несколько секунд сидит неподвижно, задумавшись. Затем, очевидно, ей приходит в голову какая-то мысль, потому что она встает и, взяв в руки свечу, подходит к зеркалу. С минуту она всматривается в свое изможденное отражение. Слава богу, следов от слез нет. А единственный человек, чьему осмотру ей предстоит подвергнуться, не настолько наблюдателен, чтобы уловить перемену в ее облике.

Она, по-видимому, довольна результатом, потому что идет к двери, отпирает ее и, забыв притворить, спускается по лестнице и входит в гостиную.

Мистер Форт сидит все в той же позе, в какой она его оставила, с той только разницей, что, дочитав свои письма, он снова завернулся вместе с руками в свои пледы. Только лицо его, сморщенное и еще сильнее постаревшее от холода и раздражения, остается наружи.

– Где ты была? Что ты делала все это время? – ворчливо спрашивает он.

– Я была в своей комнате.

Белинда боялась, как бы что-то необычное в ее голосе не выдало ее и не заставило Форта оглянуться. Но нет – он даже не шелохнулся, скрючившись рядом с камином.

– Надеюсь, что наверху камин хорошо горит. Если в нем такая же решетка, как и в этом, то за ним надо постоянно присматривать.

– Я… я… Кажется, он вообще потух, – отвечает Белинда неуверенно.

До этой минуты ей не приходило в голову, сколько градусов мороза добавляли физическое страдание к ее душевным мукам.

– Что?! Потух?

Форт вскакивает и яростно дергает шнур звонка. Но так как служанка, по обыкновению, не спешит явиться на зов, то между мужем и женой начинается разговор.

– Ты, верно, заклеивала окна? – интересуется профессор Если же нет, то я, право, ума не приложу, что могло побудить тебя просидеть целый час в таком холоде?

– Я… я не заклеивала их. Если хочешь, то я сделаю это сейчас.

– Ты оставила дверь открытой.

– Да, прости, я сейчас закрою.

– Что ты там делаешь? Почему не сядешь?

– Я… я ищу «Дейли ньюс».

– «Дейли ньюс»? Зачем тебе «Дейли ньюс»? Неужели ты уже забыла, что скрутила из всех газет валик, чтобы заткнуть щель под дверью, хотя толку от этого все равно никакого, – неблагодарно доканчивает он.

– Я не брала «Дейли ньюс»; я отложила ее в сторону.

Белинда не объясняет почему.

– Да зачем она тебе? – переспрашивает Форт, раздражаясь от ее возни.

Белинда стоит на коленях перед шкафом, который ее супруг намеревался отдать под хранение бекона и откуда она не в силах была изгнать банки с вареньями и пикулями. Она совсем забыла про эти банки, и сейчас их вид – как странно, что такие мелочи могут хоть что-то значить на фоне огромного горя, – становится последней каплей. Позже ей будет казаться, что ничто не подводило ее так близко к мысли о самоубийстве, как эти банки с пикулями! Зачем ей нужна «Дейли ньюс»?! Ею овладевает отчаянная решимость. Она скажет ему зачем.

– Я хочу вырезать из этой газеты объявление о нашей свадьбе, чтобы послать его…

Она умолкает. Имя застряло у нее в горле. При всем желании она не может выговорить его.

– Моей матушке? – предполагает профессор. – Я уже послал его.

Белинда разражается таким же смехом, как и наверху, когда ей показалось, что она сходит с ума.

– Нет, не твоей матушке, а… одному моему знакомому.

Она нашла газету. Мгновенно, словно напечатанное ее собственной алой кровью, ее взгляд выхватывает из длинного списка нужное объявление. Корзинка для рукоделия, в которой лежат ножницы, стоит на столе под самым локтем мужа.

Белинда спокойно берет их и – чик-чик – аккуратно вырезает заметку при свете газа. Края должны быть ровными; ничто не должно выдавать ее волнения, ничто не должно сообщить тому, кому это предназначено, что каждый взмах этих тонких острых ножниц был словно ударом в ее собственное сердце.

– Не понимаю, к чему тебе понадобилось непременно сегодня вечером заниматься этим! – сердито замечает ее супруг, срывая злость из-за нерасторопности Марии на первой попавшейся под руку жертве – как делали до него и многие другие люди, куда более достойные, чем он. – Сельская почта уже ушла. По всей вероятности, все пути завалены снегом…

– Я знаю, знаю! – резко перебивает она. – Но мне хочется сделать это сегодня, потому что завтра я… я могу просто забыть.

* * *

Белинда ускользает в свою комнату незаметно, воспользовавшись появлением Марии, которая с большой неохотой оказывает им требуемые от нее услуги, так как не рассчитывает на чаевые: профессор тотчас же по приезде искоренил в ней всякую надежду на этот счет. Итак, Белинда опять очутилась наедине с собой, но она знает, сколько продлится ее одиночество, так как вскоре должна прийти Мария, чтобы затопить погасший камин. Надо торопиться. Открыв несессер, Белинда вынимает из него лист почтовой бумаги и конверт; надписывает на конверте адрес, а на листке крупным, старательным, разборчивым почерком пишет: «От Белинды Форт». Все это заняло не более минуты: тяжелых шагов Марии еще не слышно; к счастью, та будет медлить настолько, насколько сможет. Белинда бережно промакивает написанное, на мгновение замирает, без слез созерцая дело своих рук, а затем подносит бумагу к сухим губам и запечатлевает торжественный прощальный поцелуй на своем имени – на «Белинде», тщательно избегая слова «Форт». Она ни на миг не сомневается, что Риверс догадается об этом; а кто может лишить их прощального поцелуя? Затем, не медля более, она старательно складывает бумагу, вкладывает в нее объявление, упаковывает то и другое в конверт и запечатывает. Слава богу, сделано! И теперь ей нестерпимо